А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Тайна Черной горы" (страница 21)

   6

   А несколько месяцев спустя Степаныч отвозил вещи Александра Харитоновича в Комсомольск-на-Амуре, к железнодорожному вокзалу, помогая жене начальника, Марии Дмитриевне, сдавать багаж. Уехали они на Украину, в Донбасс, в благодатные края – к солнцу и теплу. Врачи настояли. Здоровье подвело – не жалел себя Александр Харитонович, работал на износ. Он никогда, как признавался, не думал и не предполагал, что его железный организм «начнет давать перебои», как отработавший свой срок мотор. Уезжал он с неохотой, только жена радовалась – тянуло ее давно на родину, надоело жить-скитаться по балкам и времянкам в непроглядной таежной глухомани.
   Как-то перед отъездом на Украину возил Степаныч начальника и главного инженера в новый поселок Фестивальный – там, на богатом месторождении, зарезали первую штольню, – остановились на перевале передохнуть. Вышли из машины. Долго стоял Александр Харитонович у обрыва и смотрел, грустно смотрел на окружающие горы, которые нагромоздились вокруг безо всякой понятной человеку системы, на ущелья и долины, на всю окружающую таежную природу, близкую его сердцу.
   Вокруг, сколько мог охватить глаз человека, разворачивалась панорама Мяочана. Поднимались вершины, на которых белой шапкой лежал нетаявший снег, голубоватая дымка стелилась по зеленым долинам. И повсюду – куда ни глянь, – видно присутствие человека. Далеко впереди и сбоку на сопках были видны, а дальше лишь угадывались силуэты буровых вышек. Многие сопки перерезаны темными линиями разведочных канав, отчего они казались полосатыми, словно гигантская тигровая шкура. Внизу, по долине Силинки, вилась дорога от Комсомольска-на-Амуре в поселок Солнечный. По ней нескончаемым потоком двигались тяжело груженные автомашины, тракторы с прицепами…
   – Принесли мы сюда обновление, – сказал Евгений Александрович, – разбудили тайгу.
   – А знаете, Евгений, о чем я сейчас думаю? – грустно произнес Олиниченко. – О жизни. О своей жизни, – пояснил он. – Четверть века назад пришлось мне работать геологом в Комсомольске. Он только-только обозначался, и мы изыскивали воду для строящегося города. Помню, как-то поднялись мы на горы. Вон на те, что едва виднеются отсюда, в сизой дымке… Впереди перед нами громоздился этот самый наш Мяочан, а вокруг – на сотни километров – стыла тишина, простиралась таежная глухомань. И знаете, о чем я тогда подумал? Я тогда подумал, что еще, наверное, лет сто пройдет, пока в эти дикие края проникнет человек. Так и подумал, лет сто пройдет, не меньше.
   – Выходит, не угадали, – сказал весело Казаковский.
   – Да, не предугадал. Да и кто бы мог тогда предположить, в те времена, такие перемены? – Александр Харитонович вынул пачку папирос, закурил, закашлялся, скомкал папиросу. – Ирония судьбы, и только! Прошло всего каких-то два десятилетия, и я, именно я, руководил двухтысячным коллективом, осваивающим именно этот район! А за нами идут, нажимая на пятки, тысячи других… И я сегодня уже говорю совсем иначе: пройдет еще два-три года, отстроятся поселки, вырастет горнорудный комбинат, пролягут полноценные шоссейные дороги и в этой бывшей глухомани, в царстве лосей и медведей, зашумит новая жизнь!..
   – Мы же с вами и принесли ее сюда, – сказал Казаковский, – закладывали фундамент.
   – Закладывал, это точно. А продолжать придется уже тебе. У нас, у геологов, есть такая прибаутка: «Там, где в поиске начинается механизация, там кончается геология». Это сказано не нами, но в самую точку. В какой-то мере, даже в прямой, скажу тебе, касается и нас. Экспедиция наша из чисто геологической организации перестраивается в полупромышленное предприятие. Бульдозеры, автомобили, станки, дизели, электростанции, насосы, разные там винтики, гаечки, ключики навалились, задавили, неумолимо подчиняя и время, и ум руководителя. Появились механики, мастера, электрики, слесари и другие специалисты в общем-то явно не геологического профиля. А без них-то уже при современном размахе, понимаешь, Евгений, становится совершенно немыслима ни сама геологоразведочная работа, ни само существование экспедиции, – и добавил, положив руку на плечо Казаковского: – Это уже твоя епархия, сплошная инженерия. Тебе и карты в руки.

   Глава седьмая

   1

   Казаковский приходил на работу раньше всех сотрудников, здоровался с заспанным диспетчером и, пройдя по пустому коридору, открывал двери своего кабинета. Включал свет. И в этот момент жители таежного поселка по освещенному окну кабинета начальника экспедиции могли сверять свои часы: стрелки неизменно показывали одно и то же время – семь ноль-ноль утра.
   Евгений Александрович и зимой и летом открывал форточку, проветривал кабинет и, придвинув стул, усаживался поудобнее за письменным столом. Протерев очки, начинал просматривать бумаги: поступившие за ночь сводки о пройденных метрах в штольнях, о пробуренных метрах, радиотелеграммы из поисковых партий и отрядов геологов и геофизиков, разбросанных по всему региону, краткие докладные начальников служб и подразделений, разбирал почту.
   Бумаг приходило много: и нужных, дельных, и ненужных, бесполезных, поскольку они поступали с большим опозданием, когда все сроки исполнения давно прошли, а многие бумаги просто дублировали решения и постановления вышестоящих органов. И все бумаги – с высокими подписями, печатями, на фирменных бланках – указывали, приказывали, наставляли, требовали немедленного исполнения, срочного ответа, отчета, статистических данных, графиков, подробных сведений. Бесконечный бумажный водопад, от которого не увернуться, не отмахнуться. Хочешь не хочешь, а выкраивай время, вникай, разбирайся, распределяй, переадресовывай по отделам, службам, общественным организациям…
   Иногда он радовался, улыбался, когда бумага радовала, а чаще хмурился, сдвигал брови, и на высоком лбу у переносицы залегали морщины. Приняв решение, он брал ручку и записывал нужные приказания. Потом на чистом листе бумаге, разделенном продольной полосой, вписывал с одной стороны фамилии тех, кого надо вызвать или пригласить, главным образом это были руководители служб и подразделений, а с другой стороны заносил объекты, на которых необходимо побывать самому или кого-то послать из руководителей, вникнуть в суть дела непосредственно на месте, разобраться в обстановке, прежде чем принимать решение. Потом вынимал из папки точно такую же бумагу за вчерашний и позавчерашний день со списком людей, которых необходимо было пригласить, с перечнем подразделений и геологических служб, на которых намеревался побывать. Многие строчки на тех листках были вычеркнуты, что означало, что эти пункты его ежедневного рабочего плана выполнены. А некоторые оставались и бросались в глаза, как строчки птичьих следов на чистом снегу. И строчки эти накапливались изо дня в день. Казаковскому, при всей его неуемной энергии и работоспособности, явно не хватало времени, этих самых быстротекущих минут и часов, из которых спрессованы сутки. Не хватало времени, чтобы всюду побывать, вникнуть, разобраться. А жизнь стремительно катилась вперед, наматывая сутки, недели, месяцы. Много было сделано, а до многого не доходили руки.
   В эти тихие часы раннего утра Казаковский, отложив ручку, всматривался в геологическую карту Мяочана, которая висела на стене. Она радовала и настораживала его. Настораживала обширными белыми пятнами, местами, куда еще не ступала нога геолога, и радовала тем, что геологи охватывали все новые и новые участки, вели поиск, пробивали шурфы и канавы, бурили в глубину, разведывая и изучая недра. Идет детальная разведка Солнечного месторождения, начали на Фестивальном, а рядом с ним, как бусы янтарного ожерелья, наносятся все новые и новые месторождения и перспективные районы. Край богатый! И на многих этих участках он сам уже побывал, побывал не раз, добирался на машине, верхом на лошади, а чаще на своих двоих, пешим ходом по бездорожью, по звериным тропам, через урманы, таежные чащобы, буреломы, через горные перевалы и вброд через бурные холодные реки и речки, жил в палатках, спал под открытым небом, грелся у костра и мерз от холода, промокал насквозь под дождем и на месте знакомился с обстановкой, с людьми, принимал решения, оказывал практическую помощь, отчитывал за нерадивость, отстранял от работы, назначал на должности и неукоснительно требовал от других то, что требовал и от себя, – трудовой дисциплины и добросовестной работы, не делая никаких скидок, не допуская никаких поблажек.
   Быть начальником с каждым годом становится все труднее и труднее. Геологоразведка, ставшая сложным и технически оснащенным производством, потребовала и руководителя нового типа. На первый план выдвинулось не традиционное отношение руководителя с подчиненными, как было раньше, как это укоренилось в геологии многими поколениями поисковиков, а нечто совершенно н о в о е. И это новое можно назвать отношением между производством и исполнителем. Как на любом промышленном предприятии. И в этих условиях начальнику, защищающему интересы производства, как понимал Казаковский, необходимо иметь непреклонный характер. Он не должен поддаваться ни личным симпатиям и антипатиям, ни тем более эмоциям. Эмоции в таком деле штука явно ненадежная, ибо они-то чаще всего и подводят: хочется быть хорошим для каждого человека в отдельности, а это в большом коллективе практически невозможно. Гораздо проще, а главное, и важнее, всегда стоять на одном и защищать интересы дела, интересы производства. От этого выиграют все, а значит, и каждый в отдельности.

   2

   – Можно, товарищ начальник?
   В приоткрытую дверь показалось сначала скуластое, курносое загорелое лицо, а потом и крупный молодой рабочий в спецовке, с кепкой в руке. Казаковский узнал его. Это был токарь из ремонтно-механической мастерской, хороший специалист, передовик, и Казаковский совсем недавно вручал ему вымпел за победу в трудовом соревновании. Вот только фамилию его никак не вспомнит: то ли Селиванов, то ли Селиверстов… За спиной рабочего слышались какая-то возня и приглушенный женский голос, повторяющий: «Заходи, заходи, кому говорят!» Но токарь смущался, не зная, как себя дальше вести. На его чумазом лице было смущение и растерянность. Как ни крути, а, выходит, по своим пустяшным делам притопал в рабочее время. Но его кто-то в спину подталкивал, что-то нашептывая, приказывая.
   Казаковский сквозь стекла очков посмотрел на рабочего, приветливо улыбнулся:
   – Проходи, коль зашел, – и тут же добавил: – И еще, кто там с тобой, заходите сразу.
   – Жена тут у меня… – начал смущенно и виновато токарь, – мы вместе. Она вот…
   – И зайду! А что? И сама скажу! – в кабинет бойко вошла молодая грудастая женщина, одетая довольно прилично, в распахнутом нейлоновом плаще. – Вы что удерживаете моего мужа, а? Думаете, ежели начальник, так вам все можно? Ежели он правильный, честный работник и за себя слово сказать не может, так над ним и измываться можно, да? Но и мы сами законные порядки знаем! Все знаем!
   – Ну так сразу и меня за грудки брать тоже негоже, – Казаковский показал на стулья. – Проходите, садитесь. И успокойтесь. Поговорим спокойно, как серьезные люди, без эмоций. И во всем разберемся.
   Токарь, смяв сильными руками кепку, продолжая виновато улыбаться, шагнул к стулу. Но жена схватила его за рукав, удержала.
   – Стой! Тут стой! – и сердито посмотрела на Казаковского. – Мы люди простые и постоять можем. Подписывайте заявление, и дело с концом!
   – Какое заявление? – спросил Казаковский.
   – А то, какое у вас на столе лежит вон в той папке, – она показала пальцем на синюю папку, где лежали заявления увольняющихся. – Я сама… то есть мы совместно с мужем приходили в отдел кадров, но и там самый главный товарищ положил его в папку на моих глазах. Так что не тяните резину, подписывайте. Мы свои законы знаем! Уже десять ден прошло? Прошло! Осталось совсем меньше недели, и он имеет право не выходить… Так что тут нас силком не удержите, не старайтесь! Мы по всей рабочей законности и так можем уехать. Я уже полностью рассчиталась, а мужнины документы сами пришлете, если хотите тянуть резину и разводить канцелярскую бюрократию.
   – Нет, канцелярскую бюрократию разводить не будем, – в тон ей произнес Казаковский, раскрыл папку и стал перебирать заявления. – Сейчас все подпишем. Как фамилия? Кажется, Селиванов?
   – Да, да, Селиванов, – обрадовано закивал стриженой головой токарь, приятно удивленный тем, что сам начальник помнит его фамилию, значит, ценит и уважает. – Дмитрий Селиванов.
   – Вот, нашел, – Евгений вынул заявление Селиванова, написанное на листке в клеточку, вырванном из тетради, и прочел вслух: – Прошу меня рассчитать с работы по собственному моему желанию.
   – Оно самое, его заявление, – подтвердила жена.
   – Что ж, как говорят, вольному воля. Удерживать не стану, сейчас и подпишу. Конечно, скрывать не буду, жаль расставаться с хорошим работником, – Казаковский сделал ударение на словах «хороший работник». – Только ответьте мне на один вопрос. Честно и прямо.
   Тут зазвонил телефон. Казаковский снял трубку, сказал: «Я занят! Позвоните попозже!» – и снова обратился к Селиванову.
   – Что вас не устраивает в экспедиции? Может быть, с жильем туго?
   – Не, обижаться грешно, комнату нам дали. Спасибо вам, не хуже, чем у людей. Жить можно, – ответила жена за мужа. – Мы же тоже сознательные, понимаем, что здесь не город и условия другие. Жить можно!
   – Тогда что же? – допытывался Казаковский. – Может быть, заработки низкие?
   – Нормальные. Зарабатываем! – сказал Селиванов и повторил слова жены. – Жить можно!
   – А на кой черт нам эти рубли-десятки, скажите на милость! – запальчиво затараторила жена. – Что с ними делать, когда жизни нормальной нету здеся! У нас дети! Двое! Девочка в третьем классе учится, и сынишка в школу должон пойти. Сердце кровью обливается, когда их в автобус садим. Так почему же они через нас, родителев своих, обязаны страдать-мучаться? Почему у них нормальной учебы нету? – и шагнула к столу, полная решимости. – Вот что я вам скажу, товарищ начальник! Уважают вас, здорово уважают, потому как вы честный и справедливый, хотя и молодой. И через это терпят.
   – Что? – удивился Казаковский. – Не понял.
   – Терпят, говорю, – повторила Селиванова. – А вы сами посмотрите кругом себя на жизнь нашу. Нарушаете вы главные законы Конституции. Везде по всей стране нашей как? Только читаешь и по радио слышишь насчет детев. И что все само лучшее им – детям! Так и написано. А у нас, позвольте спросить прямо, так или не так? – И сама же с горечью в голосе ответила. – Конечно, не так! Даже самой захудалой школы нету. Вот надоело смотреть нам, как родные кровные детки мучаются. Поднимаем их ни свет ни заря, да скорее в автобус, трясутся-мерзнут они в нем часами, пока до районной школы доедут. Да еще питание у них через это получается сплошь ненормальное.
   Одна сухомятка, бутерброды с утра до вечера, без горячей пищи. Разве то питание? От него только желудки такой ненормальной пищей можно попортить с малолетства. Потом никакими деньгами не вылечишь, – она передохнула, набралась сил. – И мы тут целый день маемся, а не работаем, сплошное переживание и трепка нервов насчет автобуса. Доехали? Не доехали? А вдруг авария какая, пьяных водителей за рулем, энтих лихачей, на той дороге ой сколько! Так что терпению нашему конец пришел. Поскольку мы с мужем прямые ответственные за своих детей и если мы о них не позаботимся, никто не позаботится, поскольку они родные наши и кровные, – она перевела дух, горестно вздохнула и закончила: – Вот так, товарищ начальник, и выходит, что уезжаем по собственному своему родительскому желанию.
   Казаковский слушал ее, не перебивая, понимая своим сердцем ее ежедневные материнские переживания. И думал, что так, или примерно так, ему ответят и другие подающие заявления об уходе. А удержать людей надо. Они уже привыкли к таежной жизни. За плечами у каждого не один год работы, накопился и личный опыт. На таких только и можно положиться, довериться. И Казаковский сказал вслух то, о чем лишь пока думал, пытаясь найти решение:
   – А если в поселке будет своя школа, останетесь?
   Муж обрадованно посмотрел на свою жену, как бы говоря: вот видишь, а мы торопились… Но жена только усмехнулась краешками губ, мол, знаем мы эти красивые сказки-обещания, и ответила и мужу и начальнику:
   – И-и когда ж это она будет, Евгений Александрович? – женщина тяжело вздохнула, своим протяжным «и-и», всем своим видом, показывая, что она нисколько не верит словам начальника экспедиции.
   – Скоро, – сказал Казаковский, задетый ее недоверием.
   – Как скоро? Да откуда она возьмется? Что ли с неба та школа к нам в поселок свалится? – она открыто обиделась. – Мы к вам с откровением чистосердечным, по-человечески, а вы что?.. Не надо так с нами, Евгений Александрович. Не надо… Хоть мы и простые люди, а все же понятие имеем. Школу-то вот так просто не заведешь. Ее-то построить сначала надо, да потом учителей пригласить, а для них опять же дома под жилплощадь срубить нужно… Так что ваше скоро, Евгений Александрович, годами не обернется. Годами! А нам щчас надо, понимаете, Евгений Александрович, щчас, поскольку дети малые того требуют. Мы-то и подождать могли бы, а они – нет!
   Казаковский выдержал паузу. Он не стал вступать в пререкания с раздраженной женщиной и доказывать, что не зря произнес слово «скоро». Оно не случайно сорвалось у него с языка.
   Встреча с семьей Селивановых лишь подтвердила то, о чем он думал. Проблему школы нужно решать, решать сегодня, не откладывая на завтра. Он не знал, как ее решить, но знал, чувствовал одно – надо. И он только спросил, обращаясь к ним обоим:
   – А повременить с увольнением можете?
   – Повременить-то можно. Да что это даст? – в свою очередь спросил Селиванов, спросил недоверчиво и даже слегка насмешливо, как бы говоря, что, мол, не надо нас принимать за круглых дураков.
   – Многое, – ответил ему Казаковский, пропуская мимо ушей его недоверчивый и насмешливый тон. – И еще раз спрашиваю: повременить можете?
   – А нам и по закону еще тута трубить, – сказал Селивнов и решительно потянул жену за рукав. – Пошли.
   – А потом мы так и так на полном основании законов уедем отсюдова, – выпалила уже в дверях жена.
   После их ухода, Казаковский раскрыл папку, ту самую злополучную синюю папку с заявлениями об уходе. Полистал те заявления. Они ничего не говорили. Написанные разными почерками, крупными и мелкими, размашистыми и аккуратными, на разных листках бумаги, чернилами и карандашами, все они, как бы написанные под диктовку, имели одно содержание: «прошу… по собственному…» Увольнялись, уезжали кадровые рабочие, специалисты, люди семейные. Даже высокие заработки их не удерживали.
   Казаковский вызвал кадровика и поручил ему срочно определить наличие в поселке детей школьного возраста. Тот, к удивлению Евгения, вернулся буквально через пару минут.
   – У меня они давно на учете, – сказал Павел Иванович, подавая списки юных жителей Солнечного. – Школьников, особенно младших классов, у нас насчитывается более полусотни, а точнее, шестьдесят четыре человека. Здесь они по алфавиту. А в этом списке – по возрасту, по годам рождения все дети поселка, включая и будущих школьников.
   Павел Иванович поправил на носу пенсне и вынул из своей папки еще одну бумагу, положил ее рядом с теми двумя.
   – Тут я и списочек родителей тех детей подготовил, так сказать, возможных кандидатов, – он сделал выразительную паузу, не произнес «на увольнение», но было и так понятно, о каких кандидатах идет речь.
   Кадровик знал, о чем говорил.
   Евгений внимательно посмотрел на него, на его спокойное, ничего не выражающее сухощавое лицо исполнительного человека. «Да, дельный у нас кадровик, – подумал Казаковский, – ничего плохого о нем не скажешь». И еще подумал о том, что у Павла Ивановича, такого аккуратненького и тихого интеллигентного служащего, наверняка в папках хранятся расписанные по разным бумагам данные на всех жителей поселка. Попроси любые сведения, тут же он их выдаст. Одним словом, опытный и дельный кадровик. И сам себя спросил: а как же еще ему работать? На то он, Павел Иванович, и поставлен начальником отдела кадров. А кадры эти самые в геологоразведочной экспедиции весьма пестрые. Состоят они не только из одних квалифицированных да положительных. Есть и другая категория лиц, да притом весьма многочисленная. И уголовники разных мастей, отбывшие свои сроки наказания, и опустившиеся люди, и бывшие предатели, власовцы, самовольно перешедшие на сторону врага, бывшие прислужники оккупантов, каратели, полицаи да старосты. Даже есть в поселке четыре немца, эсэсовца, отбывших свой срок наказания. Пестрая публика, с какой стороны на нее ни посмотри. И на этом фоне, конечно, ценен каждый порядочный человек, квалифицированный специалист.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 [21] 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация