А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Тайна Черной горы" (страница 18)

   3

   А в тот вечер Степаныч с каким-то душевно радостным чувством смотрел на первого секретаря крайкома, слушал его взволнованное выступление и тихо гордился, что судьба за годы жизни на земле трижды сводила его с ним и что каждая встреча имела определенно важное значение для Степаныча, она как бы определяла его пути в будущее.
   В первый раз они встретились тревожной осенью сорок первого под Наро-Фоминском. В сыром, наспех вырытом окопе на берегу нешумной и неширокой подмосковной речки Нара, где, готовясь к бою, зарылись в землю грустные остатки стрелкового полка. Впрочем, от того, довоенного, полка, оставалось лишь знамя, пробитое пулями и осколками, заштопанное мужскими руками, да несколько красноармейцев, в том числе и Степаныч. Поднятые по тревоге на рассвете двадцать второго июня, солдаты полка ни разу не отступали под натиском противника, а только с боями отходили по приказу вышестоящего военного начальства на новые рубежи. Личный состав пополнялся много раз и так же быстро редел, но боевой дух и традиции полка сохранялись, хотя это и была обычная войсковая часть. Во многих страшных переделках побывал он, Степаныч, за эти несколько месяцев войны, считай, каждый день, а то и час встречался со смертью, многих своих старых по полку друзей-товарищей потерял, многих так и не успев захоронить, да и из новых порядочно, а его самого судьба счастливо хранила, если не считать множества всяких мелких ранений да царапин, которые на нем заживали быстро, и Степаныч в тыл дальше своего полкового походного лазарета не уходил, где, подлечившись, чуть поправившись, возвращался раньше срока в свою роту, к своему станковому пулемету «максим».
   В тот тоже лунный, но холодный вечер невеселые мысли теснились в его голове. Шутка ли, – сказать вслух даже страшно! – доотступались почти до самой Москвы, столицы нашей родины, да и здесь, возле этой неспешной речки, долго ли они удержатся, если штыков в роте осталось всего ничего? Поштучно пересчитать, то оторопь возьмет, а пополнения не обещали, поскольку на других участках, видать, положение еще похлеще тутошнего. И здесь не мед-сахар. Четыре атаки отбили и бомбежку выдержали. И у своего пулемета «максим» оставался Степаныч в единственном числе, поскольку второй номер расчета выбыл в тыл своим ходом, получив серьезное ранение в плечо уже после боя, вечером, во время остервенелой бомбежки всего переднего края обороны.
   Степаныч сам старательно чистил еще не остывший пулемет, грея руки о теплый металл оружия, с обидной грустью думал о предстоящем завтрашнем бое. Гитлеровцы наверняка с рассветом опять пойдут на штурм-атаку, попытаются одолеть реку, этот не шибко-то грозный водный рубеж, да нашу тонкую, на живую нитку, спешно сооруженную оборону. На той, немецкой стороне, нахально-весело вспыхивали ракеты, ярким светом заливая окрестность. А когда они тухли, то за рекою на темном лесе печально белели стволы березок, словно нарисованные мелом на классной доске прямые черточки, и от их видения грустно становилось на душе и обидная злость закипала в сердце, потому что родная земля, беречь которую он давал торжественную клятву, топчется чужими подошвами торжествующего в победе врага.
   А за полночь, когда луна опускалась к далекому земному горизонту, пришло нежданно подкрепление. В окоп спрыгнул лейтенант и с ним незнакомый боец.
   – Степаныч? – позвал тихим голосом лейтенант.
   – Ну, – отозвался пулеметчик.
   – Опять твое заклятое «ну»! Когда-нибудь я тебе отучу от нуканья аль нет?
   – Так точно! – отозвался тут же Степаныч, и не ясно было лейтенанту, что же он хотел сказать в ответ.
   – Вот второго номера тебе привел. Фамилия Шитиков. Рядовой Шитиков, – и добавил, глядя на ракеты: – По всему видать, немцы готовятся, жгут осветительные без экономии. Завтра у нас тут жарко будет, как пить дать. Так что приказ один – назад ни шагу!
   – А мы с вами, почитай, от самой границы сами назад ни шагу так и не сделали, а вовсе по приказу, – беззлобно ответил Степаныч.
   – Разговорчики!
   – Так точно! – снова бодро ответил Степаныч.
   Когда лейтенант удалился по ходу сообщения, оставив их одних, они познакомились.
   – Меня звать Алексеем, – сказал Шитиков, голос у него был мягкий, доверительный и в то же время спокойно-уверенный, какой бывает у людей, знающих себе цену, умеющих постоять за себя. – А может, и тебя по имени, а? Даже при луне видно, что не старше моего. Ты сам-то с какого года?
   – Я-то? Ну, с двенадцатого.
   – Так мы одногодки, – сказал Шитиков. – Что ж я тебя буду по отчеству? Даже неловко как-то.
   – Дык все привыкли в полку, все так кличут, – пояснил пулеметчик. – Звать-то меня Степаном, и отца Степаном, и фамилия Степанов. Как видишь, кругом одно и то ж выходит. Вот потому и пошло – Степаныч да Степаныч. А по мне все едино, хоть горшком назови, лишь в печь не совай.
   – Тогда понятно, – произнес Шитиков и спросил: – Давно воюешь?
   – Ну, – утвердительно произнес Степаныч. – С самопервого дня. И живой, как видишь. Так что бить их, поганых, можна! Много я их на тот свет отправил, покосил пулеметом. Только отступать, скажу тебе по совести, до тошноты обидно, прямо все внутри воротит.
   – А мы больше отступать не будем, Степаныч, и все! Хватит! Потому как некуда – позади Москва, – Алексей говорил так убежденно-уверенно, что невольно хотелось верить ему.
   – Ну! – согласился с ним Степаныч и подумал: «молодо-зелено, еще сам-то и пороха не нюхал, а тож, как комиссар наш, высказывание свое говорит. Как ты завтра запоешь, когда немец попрет? Вот тогда и поглядим-посмотрим, на что ты годен-способен, какая кишка у тебя, тонкая, как нитка, что рвется запросто, лишь потяни, аль крепкая, как канат?» А вслух сказал: – Верные слова говоришь, хоть и видно, что еще молодой и необстрелянный.
   – Так-таки в темноте и разглядел? – усмехнулся Алексей.
   – Ну, разглядел, – ответил Степаныч и пояснил: – Охотники мы, Степановы, из таежного края. В потемках привыкли видеть, да и нюх есть. А твоя боевая винтовка еще не стрелянная, гарью не отдает. И одежда казенная на тебе новая, складом пахнет и свежестью чистоты, вроде первого снега. Вот потому и говорю, что еще необстрелянный ты, потому как это правда. А на правду никогда обижаться не следует, хоть в глаза она колоть будет.
   – А я и не обижаюсь, откуда ты взял? – Алексей вынул из кармана пачку папирос, протянул пулеметчику. – Закуривай!
   – Московские?
   – Ага.
   – Со всем удовольствием, потому как давно не дымил своими, все больше махрой иль трофейными, а у фрицев и табак ненастоящий, пустой какой-то.
   На огонек к ним подсели и другие солдаты из окопа. Пачка быстро опустела. Курили, ругали войну, гада Гитлера, из-за которого столько миллионов трудовых людей вынуждены бросить свои неотложные, недоработанные дела и по всеобщей мобилизации грудью встать против полчища фашистских танков и орудий, защищая свое отечество. Но ненависти к самим врагам, к немцам как к народу, еще не было, а только одна злость, обида и грустное сожаление по поводу наших сплошных военных неудач и пораженческого отступления. Но все согласно сходились мнением, что бить-то их, фашистов, можно, было бы только поболе у нас танков и самолетов или хотя бы на равных, как у них, да еще боеприпасов вволю.
   Алексей слушал внимательно, вставлял свои слова, и всегда к месту, удачно, особенно когда дело касалось политики да всемирного международного положения, тут он объяснял ясно все, понятно, за что его тут же окрестили Комиссаром, а он не возразил, даже, наоборот, согласился, серьезно добавив, что каждый партийный человек сам по себе уже одним этим фактом берет на себя комиссарские обязанности. И все расспрашивал солдат, выискивая своих земляков, но среди окопников не нашлось ни одного из его родной Костромской области. О себе рассказал, что только окончил в Москве партийную школу, и они, почти все выпускники, пошли добровольцами, создав истребительный батальон народного ополчения, и что своим ходом вчера вечером добрались сюда, к Наро-Фоминску, и сразу же их направили подкреплением на передовую с приказом удержать занимаемые позиции любыми средствами. Насчет семейного положения он ответил, что пока еще не женат, что некогда было, потому как то работал и учился, то в армии служил, то опять работал и учился, да направили в Москву в партийную школу, на что солдаты сказали ему, что для такого нужного человеческого дела мужчина всегда должен находить-выкраивать время, если не желает остаться на всю дальнейшую жизнь бобыльным холостяком.
   – А в армии кем служил? – допытывался Степаныч.
   – Пулеметчиком. РПД у меня был, ручной пулемет Дегтярева. В кавалерии проходил службу, у нас всего несколько тачанок пулеметных было с «максимами», а все больше РПД. Но с «максимом» знаком, пулял очереди по мишеням на стрельбищах.
   – Эх, нам бы тачаночку, чтоб пулемет установить! – мечтательно вздохнул Степаныч. – А то все на своем горбу его таскаем.
   – Не, тачанка уже отошла, сейчас надо на машину садиться, – сказал задумчиво Алексей. – Наш век – это машины. Фашисты потому и прут, что у них и машин больше, и людей, которые могут ими управлять. Техника и на войне стала важным фактором, это факт жизни и никуда не попрешь против.
   Степаныч не возражал, даже, наоборот, полностью согласен был с Алексеем, что на машине бы лучше, и еще подумал, что неплохо бы и ему когда-нибудь обучиться на шофера, тогда и на войне будешь нужным человеком, и потом, в мирное время. Шоферская профессия везде нужная!
   А утром был бой. На рассвете началось. Фашисты, не жалея снарядов и мин, крепко обработали передний край обороны, перепахали основательно, только авиации вражеской не было, пасмурная погода мешала полетам, а то бы они полностью смели нашу оборону, им сверху хорошо видать все наши вырытые в земле укрепления, пулеметные гнезда и окопные ходы, сообщения. А потом пошла и пехота с поддержкой четырех танков и двух бронемашин. И началась свистопляска.
   Степаныч сперва переживал за Алексея, как-никак, а в первый раз человек окунулся в такую смертоопасную круговерть, но потом успокоился – из крепкого густого теста слеплен человек, и характер у него наш, русский, из чистого кремня, только искры кругом сыплются, а не поддается никакому железу. Гарь, копоть, не продохнуть, кругом земля дыбится, осколки шмякают, гул, грохот, а он, чумазый, только зубы да глаза поблескивают, такой же, как сейчас, когда сквозь горелую тайгу прошел, да еще улыбается, зло улыбается, матюкается с прибаутками и приговаривает:
   – Давай-давай, фрицы, наваливай! Чем больше, тем лучше! Скопом косить будем, как траву сорную!.. Давай-давай!..
   Четыре атаки отбили, и на пятой Степаныча подцепило. Как срезало. Очнулся на дне окопа. Алексей, поддерживая одной рукой, рвал зубами бумажный пакет и спешно бинтовал, стягивал, чтоб кровь остановить. И как сквозь туман Степаныч запомнил, что и сам Алексей был в крови, то ли от своей раны, то ли от его крови…
   – Жив! – обрадовался Алексей. – Жив!
   – Пулемет… береги… – прохрипел Степаныч и снова провалился в черную пустоту.
   Пришел в себя только в санбате.
   Потом санитарный поезд. Тыловой госпиталь в Костроме. И невольно не раз вспоминал Алексея, особенно когда начал поправляться и ходить на костылях. Поговорить бы им тогда, перед боем, поподробнее, расспросить бы Алексея, кто у него тут в Костроме из родных проживает сейчас, встретился бы с ними, рассказал о нем, какой он-то боевой и мужественный, как геройски воюет. Живое слово оно и есть живое слово, не то что в письме написанное, да тем более что по законам военного времени и цензуры много и не напишешь. И еще думал о том, что только благодаря Алексею и остался в живых. Степаныч не знал, кто его вынес из огневого пекла, но был твердо убежден в одном: не продержись Алексей, не удержи той окопной позиции, не быть бы ему, Степанычу, в числе спасенных, поскольку находился в полном бессознании и при большой потере крови. А гитлеровцы, он это хорошо знал, с ранеными красными бойцами не нянчатся и их спасением не занимаются… Выходит, что тот рубеж на реке Наре удержали и фашистов дальше не пустили.
   И еще Степаныч часто вспоминал слова Алексея насчет машин, что нынешнее время – это век машин. Тем более что об этом напомнил ему шум грузовиков: возле госпиталя располагался автобатальон, номерная воинская механизированная колонна. Став ходячим, Степаныч решил, не теряя понапрасну времени, обучиться шоферству. Он зачастил на автобазу, перезнакомился там и с шоферами, и с механиками, и с ремонтниками-слесарями и потихоньку-помаленьку, по силе возможности, стал постигать премудрости человеческой власти над машиной, умением управлять и водить ее по узаконенным правилам для движения транспорта. А раненого солдата-фронтовика, да еще имеющего боевые награды, охотно принимали и шоферы, и их начальство, помогая ему обучаться вождению, разрешали, к неудовольствию госпитальных врачей, совершать недалекие рейсы в черте города вместе с опытным шофером. Начальник автобатальона, видя искреннее желание фронтовика и его серьезные старания, помог Степанычу попасть на краткосрочные курсы, куда в основном брали мобилизованных шоферов для подготовки их к работе в сложных фронтовых условиях.
   На передовую, после излечения и полной поправки, Степаныч ехал уже в новом качестве – в нагрудном кармане его гимнастерки лежало удостоверение шофера-водителя третьего класса и на платформе стояла его новенькая трехтонка, собранная, как другие грузовые машины эшелона, рабочими людьми горьковского автозавода поверх нормы и за счет экономии своих внутренних резервов.
   Как сел Степаныч тогда за руль, так и не слазит почти два десятка лет.
   Много пришлось поколесить Степанычу по тяжелым разбитым фронтовым дорогам, доставляя на передовую разные нужные для действующей армии грузы да вывозя в тыл и раненых, и побитую технику для ремонта, много пришлось повидать и перенесть, натерпеться страху и познать радость победных движений вперед. И горел, и подбивали его прицельным вражеским артиллерийским огнем, и бомбили нещадно, и в аварии попадал, но живучей оказалась та трехтонка, неказистая на вид, но сделанная любовно и надежно рабочими руками из добротного материала, да и сам он по счастливой судьбе своей тоже оказался живучим, выходил живым из разных неожиданно возникших смертельно опасных фронтовых сложностей.
   Во второй раз с Алексеем Шитиковым встретился он почти через два года, встретился случайно, как и бывало на войне, на фронтовой дороге под Ржевом. Вез Степаныч на своей трехтонке боеприпасы и по всем приказным инструкциям и предписаниям не имел никакого права останавливаться с таким грузом, и тем более брать посторонних пассажиров к себе в кабину, даже и военных. А тут на развилке дорог у разбитого штабного «виллиса» притормозил, хотя знал, что следом за его грузовиком движутся несколько машин с пехотой. Притормозил потому, что больно знакомым показался ему облик офицера, который вместе с водителем грустно осматривал еще дымящиеся останки своего шустрого легкового автомобиля. Сами-то, видать, они успели на ходу соскочить, нырнуть в придорожный кювет, густо поросший высокой травой, а ихняя легковушка осталась открытой со всех сторон, как консервная жестяная банка на голом столе. Фашистские летчики, ежели наших не было в небе, зверствовали, гонялись чуть ли не за каждой машиной, идущей к фронту, а тут такая цель – штабная легковушка! Степаныч переждал налет в лесу, не высовывался на открытую дорогу, а мимо него и прошмыгнул этот «виллис», лихо обогнал и его, и другие машины, а спустя некоторое время и послышались взрывы авиабомб да пулеметная стрельба. Степаныч притормозил и высунулся в окно, деловито оглядывая искореженную легковушку, разбитую прямым попаданием.
   – Ну! Чисто сработано, один сплошной металлолом, – и обратился к офицеру, – садитесь, товарищ майор, подвезу, ежели по пути.
   Лицо офицера, вьющийся темный чуб были очень знакомы, прямо вылитый Шитиков. «Не брат ли Алексея?» – мелькнула догадка, потому что Степаныч не мог и предположить, что за неполных два года тот из рядового бойца, да еще из ополчения, так быстро поднимется вверх по командирской лестнице.
   А майор, в свою очередь, пристально всмотревшись в шофера, вдруг заулыбался приветливо и радостно.
   – Ба! Степаныч! – воскликнул он. – Живой?
   – Алексей! Ты?
   Степаныч рывком распахнул дверцу, выпрыгнул. Они обнялись, закружились, хлопая друг друга по спине ладонями. Вот так встреча! Нежданно-негаданно! Степаныч был искренне рад. Алексей не скрывал своих чувств. Степаныч был для него, как он считал, крестным отцом по первому бою, именно он, простой боец Степаныч, своей верой и стойкостью утвердил в его сознании не только великую правоту всенародной советской силы, но и показал личным примером мужества в то напряженно-трудное время боев под Москвой, что бить врагов можно, что остановить их наступление можно, что никакие потери и утраты не сломили могучего духа русского народа, которого за всю многовековую жизнь никому и никогда не удавалось покорить, поставить на колени. И ему, молодому политработнику, было важно на личном опыте все это понять и прочувствовать в боевой обстановке. И еще Степаныч был ему дорог тем, что сам вытащил его, раненого, потерявшего сознание, тяжелого телом сибиряка, из окопа и под минометным обстрелом, ползком дотащил на себе до ближайшего тылового блиндажа. По пути Степаныч еще дважды был продырявлен осколками, да и сам Алексей получил сквозное ранение, к счастью, кость плеча не пострадала. Но обо всем это он, конечно, не стал распространяться.
   – Смотрю, вроде бы знакомая личность, вроде бы ты. Но – за рулем? Ты же первоклассный пулеметчик, мастер огня, а тут – грузовая машина! Даже не поверил своим глазам, – признавался Алексей. – А как заговорил, как произнес свое сибирское «ну», так сразу узнал: он, Степаныч!
   – Дык, после госпиталя, после того ранения, пошел вот и переучился на шофера. Сам меня надоумил, помнишь? Ну, все говорил, что ноне век машин, помнишь? Так и запали в мою башку те твои правильные слова, как семена хороших зерен на пашне, пустили ростки, – Степаныч разжал руки, слегка отстранился, оглядывая Алексея, и, довольный, произнес: – Ну! Дык и ты тож! Хорош! Вон как вырос по командирской линии! И награды боевые. Сразу видать, что воюешь как следует, командуешь правильно.
   – В политуправлении я, Степаныч.
   – Дык, выходит, по своей партийной линии? – он помнил, что Алексей окончил в Москве главную партийную школу.
   – Именно по своей, Степаныч.
   – Нужное людям дело, скажу по совести. Очень нужны нам, солдатам, не приказные, а простые, хорошие партийные слова, чтобы от души и сердца. Так тогда солдат – хоть в огонь, хоть в воду! – и закончил, переходя уважительно на «вы»: – Правильная у вас линия жизни, товарищ майор!
   Но в ответ Алексей сказал ему слова, которые надолго запали в памяти, заставив как-то глубже и серьезнее отнестись к окружающей действительности, к своей дальнейшей судьбе.
   – Линию каждой нашей жизни, Степаныч, определяет партия, – и спросил, вернее, задал вопрос, который, видимо, давно хотел ему задать, еще, может быть, в те критические мгновения боя на речке Нара. – А ты-то сам партийный?
   Степан, не ожидавший такого прямолинейного вопроса, чуть растерялся. Он сам не знал, почему до сих пор даже не думал вступать в партию.
   – Нет еще пока, – произнес он вроде бы даже и виновато, как бы сознавая свою неуверенность, добавил, спрашивая с надеждой: – А что, гожусь?
   – Как есть годишься, и даже давно пора, – сказал тогда ему Алексей. – Партия и состоит из таких, как ты, стойких и верных духом единомышленников, которые землю свою и родину ценят повыше собственного пупа.
   – Ну! – удивился откровенно Степаныч. – Я-то думал, что еще не дорос, что совсем еще темный мужик-таежник.
   – Зато душой светлый, – сказал Алексей и заключил их разговор делом: – Давай-ка я запишу твою часть, потолкую с вашим замполитом. И можешь рассчитывать на меня, всегда дам рекомендацию, так как лично был с тобой в бою.
   И действительно, когда Степаныч робко заикнулся партийному секретарю автороты насчет возможности вступления в партию и годится ли для такого дела его, Степана, кандидатура, то тот с готовностью ответил, что кандидатура самая как есть подходящая по всем статьям, и еще добавил, что в ряды коммунистов никого не зовут, а поступают по собственному внутреннему убеждению, и, протянув лист бумаги, посоветовал тут же написать заявление.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация