А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Равная солнцу" (страница 34)

   – Ты снова позвала того ужасного человека?
   – Да.
   Она медленно сдвинула и край верхней одежды, открыв белую кожу плеча и верх груди, покрытые лиловыми пятнами.
   – Фереште, кто совершил этот ужас? Скажи мне, и я потребую наказать это чудовище.
   Она передернулась, когда рукав задел свежий рубец на предплечье.
   – Сегодня мне уже намного легче, чем несколько дней назад. Боль – это не самое худшее. Хуже то, что он требует позволять ему делать, пока совокупляется со мной. Самое мерзкое я опущу. Я очень дорого заплатила за сведения, которых ты ждешь.
   Желчь обожгла мой желудок.
   – Я никогда не просил тебя жертвовать собой, даже ради спасения моей жизни.
   – Знаю, – произнесла она. – Потому и не сказала тебе ничего. Решила, что надежда завоевать свободу стоит недели боли. Похоже, я выиграла.
   Ликующая улыбка озарила ее лицо и сделала ее снова почти такой же прелестной, несмотря на все ужасные раны. – Фереште, лучше бы я пожертвовал собой ради тебя.
   – Забудь пока об этом. Вот что я узнала, – возбужденно сказала она. – Когда мирза Салман уговаривал Мохаммад-шаха и его жену, в это же время он собирал с несколькими вельможами заговор, чтобы возвести на трон их старшего сына Хамза-мирзу. Через некоторое время он предал бы и их.
   Во мне вспыхнула надежда.
   – А есть доказательства, которые помогут мне добиться отставки мирзы Салмана?
   – Никто никогда в этом не признается. Лучшее, что ты можешь сделать для получения мельницы, – это сказать мирзе Салману, будто доказательства у тебя есть, но не говорить от кого. Я знаю такие подробности о заговоре, что он поверит: твой источник надежен.
   – А почему ты его считаешь надежным?
   – Тот знатный человек, которого я принимала, был соучастником заговора. Но он был зол на мирзу Салмана, потому что тот оставил замысел короновать Хамза-мирзу, когда шах и его жена предложили ему остаться великим визирем. Я не открою тебе имя этого вельможи, потому что боюсь, что он убьет меня, если все выплывет наружу.
   Ее сотряс озноб. Она уняла дрожь и начала пересказывать подробности, которые я тщательно запоминал. Когда боль бывала слишком сильной, она съедала горсточку мака, чтобы расслабиться, и втирала какую-то мазь в свое бедное израненное тело.
   – Спасибо, Фереште. Твоя жертва была большей, чем я заслуживаю. Я сделаю все, что в моих силах, чтоб дожить до обещанного.
   – Шелковая нить соединила нас, когда мы были чуть старше детей, – нежно сказала она.
   Я показал на стеклянную вазу, «собирательницу слез», красовавшуюся на одной из полок:
   – Не хочу, чтоб ты снова собирала для меня слезы.
   Она улыбнулась:
   – А ты знаешь, откуда это название?
   – Нет.
   – Жил-был царь, который ревновал свою супругу и не был уверен в ее любви. Как-то утром он отправился на охоту и приказал своим людям сообщить царице, что его разорвали дикие звери. Царица заболела от горя. Она приказала искусникам сделать стеклянную вазочку, чтоб собирать свои слезы. Через несколько дней соглядатаи царя донесли, что ее комната уставлена десятками синих и голубых «собирательниц слез», светившихся ее печалью. Раздосадованный горем, которое причинил ей, царь вернулся и пообещал доверять ей до конца их дней.
   Я помедлил.
   – Хорошо бы всем ужасным историям такой счастливый конец.
   – И я так думаю.

   Вернувшись во дворец, я послал мирзе Салману письмо, что располагаю срочными известиями, способными пошатнуть самые основы государства, и таким образом вынуждая его встретиться со мной. Он только что занял одно из лучших помещений возле Зала сорока колонн, с высокими потолками и окнами редкого разноцветного стекла. Я сидел в его приемной, полный ледяного спокойствия, и думал, как радостно будет Баламани узнать о том, насколько решительным я оказался.
   Когда меня наконец впустили, мирза Салман нахмурился. В зале был разостлан новый дивный шелковый ковер, мягкий, словно кожа младенца, а сам визирь сидел на его дальнем краю, чтобы посетители могли оценить ковер, разговаривая с хозяином.
   Я не стал терять время на любезности:
   – Мне говорили, что вы плохо обо мне отзывались.
   – Неужели? Я говорил, что думаю.
   – Я тоже. Я тут, потому что мне нужна эта мельница – та, которую Халил-хан считает своей наградой за убийство Пери.
   Мирза Салман вздрогнул, будто я упомянул что-то непристойное.
   – Халил-хан теперь один из богатейших людей страны.
   С чего я должен ссориться с ним из-за тебя?
   – Потому что мельница моя.
   Он фыркнул:
   – А лучшего довода у тебя нет?
   – Вы и в самом деле хотите сделать меня своим врагом?
   – Я великий визирь, ты не забыл? Ты не стоишь того времени, за которое я могу тебя раздавить.
   Я не шевельнул даже бровью.
   – Вы должны мне помочь, – настойчиво сказал я.
   – Я тебе ничего не должен.
   Я показал на евнухов, готовых схватить меня и вышвырнуть из зала:
   – Тогда мне надо вам кое-что сообщить, и вы точно предпочли бы узнать это с глазу на глаз.
   Он отослал их в дальний угол зала, чтоб они ничего не смогли расслышать, но положил руку на кинжал.
   – Я знаю о вашем заговоре в пользу Хамза-мирзы, – тихо сказал я. – Не кажется ли вам, что эта новость может огорчить шаха?
   Челюсть мирзы Салмана отвалилась, а спина выпрямилась так, словно он ехал верхом.
   – Чушь!
   – Вы намеревались подкупить дворцовых стражников-остаджлу и перекрыть все входы во дворец вашими сторонниками – ошибки Хайдара стали вам уроком. Если бы вы получили власть над дворцом, то провозгласили бы Хамза-мирзу новым шахом, сохранив пост великого визиря.
   Я начал подробно описывать их планы, наблюдая, как его лицо из уверенного становится пепельно-серым, пока наконец он не убедился, что я знаю все.
   – Довольно! Я не виноват, но ты слишком хороший рассказчик и сможешь распустить вполне достоверный слух. Так ты хочешь мельницу? Хорошо. Я прослежу, чтоб ты ее получил, но лишь при одном условии: ты оставишь дворец.
   Это было именно то, что я надеялся услышать, но я притворился непонимающим:
   – Вы хотите, чтобы я оставил свой пост при дворе? С чего это?
   – Такое условие. Иначе тебе придется позаботиться о себе самому.
   Я снова притворился, теперь загнанным в угол:
   – Но это мой дом. Куда еще пойти евнуху?
   – С глаз моих.
   – Я хочу остаться.
   – Тогда не жди от меня помощи.
   – Ладно-ладно, – сердито сказал я. – Когда я получу распоряжение об отставке?
   – Немедля. – Он взмахом кисти отпустил меня, а когда я подходил к двери, прошипел: – А ты везуч…
   Взгляд его был холоднее вершины высочайшего пика хребта Дамаванд.
   – Это не везение.

   Еще через несколько дней мирза Салман снесся с вакилем Пери и попросил показать ее письмо о мельнице. Когда оно прибыло, он вызвал дворцового графолога, чтоб подтвердить ее руку и объявить письмо подлинным. Не знаю, каким способом он победил Халил-хана и отвоевал у него мельницу, но подозреваю, что он потребовал личной услуги. Вскоре мирза Салман прислал ко мне вестника с бумагой на право владения. Как только она оказалась в моих руках, я немедленно известил Фереште о нашей победе.

Тобою пролитые слезы, их драгоценная вода
Наполнят океан, что с небом соперничает без труда.
Но жертвы, горести и муки, хвала Аллаху, позади,
И нынче сладостны те слезы, вернувшись в летние дожди.
Пустыню моего страданья они пробудят, оживят
И превратят песок и пепел в цветущий нежный райский сад.
Настало время мне ответить на дар твоих алмазных слез
И возвестить: «Здесь ангел неба! Он избавленье нам принес!»

   Тем же вечером Баламани сообщил мне, что Мохаммад-шах велел мне предстать перед ним на следующий день. Я удивился, так как думал, что мирза Салман устроил мою отставку и тем избавил шаха от необходимости видеться со мной. Теперь мне надо было готовиться к неожиданностям. Покарает ли меня шах за службу Пери? Или, что еще хуже, обвинит в неверности или убийстве? Я торопливо подготовил письмо вакилю Пери, извещая его, что в случае моей смерти моя сестра Джалиле наследует мельницу. Затем я вручил копию на хранение Баламани. Прочитав ее, он упрятал письмо в халат.
   – Да сбережет тебя Бог от всех бед, – сказал он и настоял, что весь вечер будет рядом со мной, словно боясь, что это последний раз.
   В утро встречи с шахом я облачился в длинный темно-синий халат, подаренный Пери, надеясь, что часть ее царского фарра сохранит и меня, а в кушак спрятал один из ее платков, где была вышита дева, читающая книгу. Мохаммад-шах был незряч и не оценил бы моего наряда, но я надеялся произвести впечатление на его жену. Придя во дворец, я дожидался в той самой приемной, куда столько раз приходил вместе с Пери, чтоб увидеть Исмаила. Ничего не изменилось: те же росписи, та же мебель, только обитатели новые.
   Меня провели внутрь, и я поразился, не увидев Мохаммад-шаха. Хайр аль-Ниса-бегум сидела на вышитом золотом валике, где обычно восседал шах, окруженная женщинами своей свиты и евнухами. На ней было красное платье такой яркости, что она казалась бледной, словно призрак; губы ее тоже были алыми, словно рубленая рана.
   Теперь она была царицей, и я приветствовал ее как Махди-Олью, Колыбель Великих, что очень к ней подходило, ибо она дала жизнь четверым царственным сынам.
   – Благодарю за разрешение согреться в лучах царственного сияния, – добавил я на фарси, ее родном языке, зная, что мое беглое владение им польстит ей.
   – Добро пожаловать, – величаво сказала она. – Настало время решить, что мне с тобой делать. Прежде чем я решу, скажи, чем ты так ценен для двора.
   Я сразу понял, что она сдержала слово взять власть в свои руки. По дворцу давно шептались, что ее муж – шах лишь по названию.
   – Могу писать письма на трех языках, добывать ценные сведения, давать разумные советы в управлении. Нет стен, что меня остановят.
   – Я много слышала о твоих дарованиях. Вопрос в том, куда тебя определить.
   Я был ошарашен. Ожидалось, что со мной побеседуют и отошлют навсегда.
   – Благодарю вас. Я думал, вам известно, что мирза Салман посоветовал мне оставить двор, – сказал я, подбирая выражения. – Он сказал, что обсудит это с вами.
   – Он так и сделал, но лишь мое решение имеет вес. – Она пристально смотрела на меня, словно бросая вызов.
   – Да будут мои глаза опорой вашим стопам.
   – Прекрасно. Давай вернемся к вопросу, где ты можешь служить.
   Чуя ловушку, я решил побороться за то, чего добивался:
   – Добрая госпожа, я прошу прощения за то, что обременяю вас моими делами. Серьезные заботы требуют моего отсутствия при дворе, если вы милостиво даруете мне его.
   – И какие же?
   – Моя сестра Джалиле. Родственники, что заботились о ней, состарились и болеют, – быстро придумывал я. – Опасаюсь за ее честь.
   – Есть у нее какие-нибудь способности?
   – Она читает и пишет превосходным почерком.
   – В таком случае затруднений нет, – сказала Махд-и-Олья. – Привози ее сюда, и мы найдем ей место при гареме.
   Я уставился на нее: теперь ей нужна и моя сестра? Такое приглашение было знаком величайшего расположения.
   – Имеется ли некая особенная обязанность, которую я могу для вас исполнять?
   – Да. Как только мы наняли Лулу, он поведал мне подробности твоей астрологической карты, и они поразили меня настолько, что я попросила пересчитать ее. Твоя карта все равно говорит, что ты будешь способствовать воцарению величайшего из сафавидских правителей. Как я могу отпустить тебя!
   Я выразил лицом подобающую покорность.
   – Ясно, что этот правитель не Исмаил, – добавила Махд-и-Олья. – Глупо было бы лишиться тебя, когда правитель этот совсем рядом.
   Она явно имела в виду себя, и я наполнился таким же отчетливым презрением.
   – Для меня было честью трудиться для высокочтимой царевны Перихан-ханум, – сказал я, надеясь щедрой хвалой принизить себя. – Она была великой мыслительницей, поэтом, государственным деятелем и цветом своего времени, возможно, и всех времен. Не было ей равных.
   – Уместно восхищаться дочерью царского рода, которой служил. Ну а теперь о твоем назначении: шахская канцелярия всегда найдет дело для такого мастера языков, как ты.
   – Канцелярия? – ответил я, не успев сдержать презрения.
   Точно так же Колафе сказали, что он станет смотрителем шахского зверинца. А хуже всего, что я не буду свободен.
   Махд-и-Олья тоже не повела и бровью:
   – Для тебя это будет необременительно. Ты заслуживаешь высокой награды за свои мучения с Пери.
   – Служить ей было наградой, – упорствовал я.
   – Я ценю твою верность. Я очень рада предоставить тебе другую возможность явить свои таланты.
   – Какой драгоценный дар! – ответил я, и слова застревали у меня во рту.
   Она взглянула на дверь, будто давала слугам знать, что наша встреча окончена. Я же стоял будто осел, увязший в грязи.
   – Остается только одно затруднение. Смогу ли я жить за стенами дворца, если это окажется лучше для моей сестры?
   – Нет. Когда это постоянно служащему евнуху разрешалось жить вне дворца? Отсутствие всяких связей и делает тебя и твоих собратьев столь ценными для двора.
   Я уцепился за последнюю просьбу, к которой можно было прибегнуть. По сути, она означала «Молю отпустить меня», и хорошим слугам в ней почти никогда не отказывали.
   – Колыбель Великих, я дал обет совершить паломничество в Мекку, если ваш супруг будет коронован на шахство. Я буду чувствовать себя дурным мусульманином, если не выполню своей клятвы. Не позволите ли мне отбыть?
   Паломничество могло дать мне год или два.
   – Мы с мужем глубоко тронуты, что наши слуги дают за нас обеты Богу. Но сейчас не время.
   Меня поразил ее отказ; насколько я знал, примеров такому не было. Но я не сдавался:
   – В таком случае могу я в будущем подать вам просьбу об этом, дабы не прогневать Бога?
   – Разумеется. Служа нам, помни, что усердная служба всегда вознаграждается. Волей Бога однажды твое желание будет исполнено.
   Я покинул встречу настолько обозленным, что от меня палило жаром. Как бы я ни жаждал свободы, выходило, что моя судьба – оставаться узником дворца, и я чувствовал себя скованным и обобранным желаниями других.

   Единственным проблеском в моей жизни стало то, что я начал незамедлительно получать деньги с мельницы и вдобавок жалованье, которое мне задерживали после смерти Пери. Как только у меня появились деньги, я отправился повидать Фереште и сказал ей, что начинаю оплачивать ее расходы, пока поступают деньги. Радость в ее глазах не поддавалась описанию. Она пообещала, что начнет учиться ремеслу, а затем тут же отправилась к гробнице святого, покаялась в своем прошлом и поклялась измениться. Слугам ее было приказано отвечать посетителям, что она посвятила себя новой жизни. Один из них, ревизор дворца, пожаловался на утрату налога, который она платила в казну. Мирза Салман, который, как честный человек, мог бы теперь на ней жениться, заявил вместо этого, что найдет женщину поблагодарнее.
   Я написал двоюродной тетке, что новая царица требует мою сестру ко двору, причем незамужней, чтобы служить знатным женам, и отправил ей оплату путевых расходов и щедрое вознаграждение за труды. Раз они еще не выдали Джалиле за старика, то такого приказа ослушаться точно не посмеют. С нетерпением я дожидался ответа.
   Если моя сестра будет служить благородным женам хорошо, то и сама научится благородству и найдет возможность заключить достойный брак. Деньги от мельницы будут копиться, пока не наберется богатое приданое. Понемногу мы, как я надеялся, создадим новое родство и, когда пройдет время, сможем забыть о долгих годах, когда мы едва знали друг друга.
   Пока я ждал, наступил день законной отставки Баламани. Мы с другими евнухами устроили ему прощальный вечер у реки. Ели кебаб и свежий хлеб, испеченный в переносной печи. Взошла луна, мы курили кальян и пили крепкое изюмное вино. На сердце моем была тяжесть новой утраты. Баламани был для меня всем: наставником, другом, семьей. Я прочел для него стих из «Шахнаме» о добром шахе, чтоб отразить щедрость Баламани, явленную за эти годы. Когда слушатели закричали: «Ба-а! Ба-а!» – я произнес стихи, сочиненные мною.

Сердечных множество стихов
Поэты славные сложили
В честь матерей, отцов, сынов,
И те их, верно, заслужили.
Благословенна та семья,
Что сохранит богатства эти.
Всей жизнью утверждаю я —
Нет ничего ценней на свете.
Но может слаще братства быть,
Сильнее кровного родства
Та дружба, что не позабыть,
Что не уместится в слова.
Я, Джавахир, молю – скажи,
То Бога дар иль дар земной?
Ты был правдив, не зная лжи,
Ты ангел, друг прекрасный мой.

   Баламани промедлил миг, прежде чем ответить, словно захваченный какими-то мыслями. Потом его теплые старые глаза нашли мои, и я почувствовал, словно он говорит для меня одного.
   – Помнишь, я рассказывал тебе о Виджайяне, мальчике с судна, которое привезло меня сюда? Однажды, когда моряки сражались с бурей, а большинство мальчиков только приходили в себя после оскопления, Виджайян принес мне украденный плод. Впервые я узнал сладкую плоть манго. Как упоительна была наша тайна! Не было ничего слаще, чем найти друга, когда ты сломлен и одинок. Благодаря Виджайяну я научился справляться с горем.
   Слезы навернулись мне на глаза. Теперь я мог посвятить свою жизнь помощи тем, кто нуждается во мне так, как я нуждался в Баламани. Как радостно было сознавать, что деньги могут спасти Фереште – и, как я надеялся, мою сестру – от отвратительного порабощения! С помощью Анвара я надеялся оставить в канцелярии при себе и Масуда Али.

   В день, когда Баламани отплыл в Хиндустан, я приступил к исполнению своих новых обязанностей у писцов. Работа была скучной и куда ниже моих возможностей. Эбтинага, помощник летописца, делал все, чтобы мне доставались самые мелкие задания, вроде переписки с провинциальными канцеляриями о новейших способах записи выплат в шахскую казну. Я мог написать все ответы за час или два, а все оставшееся время злился на свою совершенно неудовлетворительную работу. Смотрителем зверинца было бы, наверное, интереснее: там я смог бы побегать с животными.
   Для своей новой службы я слишком много умел, и тут все это понимали. У меня были мозги и, смею сказать, яйца, чтоб служить одним из лучших политических игроков при дворе. Но я был кастрирован во всех смыслах, как и большинство людей вокруг меня. Они служили ради удовольствия владык, и если владыки выбирали участь убийц и лжецов, или одурманенных, ленивых, или чрезмерно благочестивых, то придворные должны были подстраиваться под их требования, как башмачник подгоняет кожу к потной, вонючей ступне, нахваливая ее при этом. Но сейчас я, по крайней мере, был в безопасности и утешал себя тем, что в позабытости есть некое облегчение. Старая суфийская пословица вспомнилась мне: «Когда ты в клетке, все равно летай».
   Новое царствование только начиналось, и у писцов было полно работы. Желания Мохаммад-шаха должны были быть переданы, изучены и выполнены, главным образом через переписку и прочую бумажную работу. Вдобавок придворные летописцы были заняты описанием начала его правления, в то время как другие завершали последние страницы недолгой истории Исмаил-шаха. Я решил воспользоваться случаем и исправить путаную запись об отношениях между моим отцом, Камийяром Кофрани и Исмаилом. Я сообщил Рашид-хану, что я узнал, и после проверки всей истории он приказал переписать соответствующие страницы. По крайней мере это для своего отца я смог сделать.
   К этому времени отделы канцелярии стали получать сообщения о разных самозванцах, являвшихся в разных частях страны, выдававших себя за Исмаила и утверждавших, что он не умирал. Эти лже-Исмаилы придумывали истории, как их сместили и как они заслуживают возвращения на царство, а затем собирали вокруг себя одураченных людей. Один из самых влиятельных, как я узнал, отыскивал мятежников среди луров на юго-востоке, где правителем был Халил-хан. Соответственно Халил-хану было приказано ехать туда и подавить мятеж. Я получил известие об этом от одного человека, за хорошие деньги следившего за ним, и немедленно послал верного гонца к вождям луров сказать, в какой день он отбудет из Казвина, каким отрядом и при каком оружии. После чего принялся ждать новостей, хорошо понимая, что если случайно мои дела откроются, то я буду обвинен в измене и тут же казнен. Но вскоре двор узнал, что Халил-хан и его люди попали в засаду луров, а сам он был убит стрелой в сердце. Это казалось справедливым, поскольку он пронзил мое.
   Мирза Салман оказался более верткой дичью. Я решил понаблюдать за ним и выбрать время. Как посоветовал Баламани, я всячески притворялся верным слугой. Когда-нибудь мирза Салман утратит бдительность, и я ударю – точно и глубоко. Он не успеет заметить удара.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 [34] 35 36

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация