А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Опасное решение" (страница 12)

   Собственно, и признания Егоркина, пожалуй, уже мало что изменили бы кардинальным образом. И кто давил на него больнее – областной прокурор Микитов или начальник ГУВД Привалов, – особого значения тоже не имело. Возможно, куда важнее могли бы стать условия, которые диктовались ему начальством. Баш на баш или как-то там еще? В свою очередь, они тоже, должно быть, обещали что-то Егоркину. Но тогда почему у него, по существу, четкого, а может, и честного исполнителя чужой воли, такое сумрачное лицо? Или «разменной монетой» в той ситуации оказалась именно дочь, из-за которой пожилой следователь и готов был подписаться под любым требованием руководства? Тут ведь все может быть…
   Но самым тяжким испытанием Вячеслав Иванович посчитал для себя разговор с Дусей. Он еще не был готов к нему. Саня, конечно, настоящий друг и желает ему только добра, об ином и речи быть не может. Но ведь вольно или невольно Дуся оказалась задействованной, пусть и помимо своей воли, в тяжком грехе предательства. Иначе поведение Алексея Привалова расценивать сейчас было невозможно. Захотел, понимаешь, в рай въехать, причем нагло, почти в открытую, ничем не брезгуя и используя даже собственную сестру в качестве подсадной утки! Каким же мерзким гадом надо стать для этого!..
   Всплывали в памяти детали бесед с Алексеем, разговоров во время случайных встреч и в Москве, и потом, во время отпуска, на Волге, где, казалось, гостеприимству генерала не было предела. Даже активное участие того в операции по задержанию бандита Саида вспоминалось. Но теперь, в свете новой информации, то, что представлялось логичным и единственно верным, обретало другой, почти зловещий смысл. Надо же быть таким иудой, чтобы любое слово, любое событие использовать в собственных целях! А цели-то сами? Деньги, деньги, наркота, сломанные судьбы людей, горе и беды… И над всем этим – будто зловещая тень, хищный силуэт главного астраханского милиционера. Неужели Евдокия знала об этом и молчала, работая на брата? Да и какой он там брат? Седьмая вода на киселе, одно слово, что родственники… Или генерал использовал женщину втемную, рассчитывая заработать крупные дивиденды от знакомств и связей мужа своей отдаленной сестры? Вот это, наверное, и есть самое верное объяснение. Но Дуся все равно должна ответить честно: было или нет?
   Почему-то боялся поставить вопрос в такой плоскости Грязнов. Может, оттого, что и сам понял, что его попытка обзавестись семьей – последняя. Другой больше не будет. Слишком много было уже сделано в жизни ошибок подобного рода, чтобы повторять без конца одно и то же. Да вот и Саня уверяет, что женщина эта – чиста, как ребенок, и обмануть ее, обвести вокруг пальца, такому изощренному преступнику, как Привалов, ничего не стоит. Уверяет Саня, а верится все равно с трудом. Тяжкий труд взвалил на свои плечи Грязнов.
   А Дуся еще ни о чем не догадывалась. Она вся жила одним только своим Славушкой. «Славушка то, Славушка это…» – и так без конца. И квартира после добротного евроремонта стала выглядеть, теперь уже и ее усилиями, словно игрушка. Душа буквально только что радовалась, глядя, как большой и яркой, цветастой бабочкой порхает по квартире Дуся, а теперь скорбит. И как трудно объяснить это милой и любимой женщине, которая души не чает в своем муже. Ну, конечно, в муже, в ком же еще?..
   И Вячеслав Иванович решил не форсировать события, а тяжелый разговор отложить по крайней мере до ночи. Вот когда Дуся немного успокоится от бесконечных дневных забот, от энергичных перестановок во имя дальнейшего улучшения и без того улучшенного быта, а это может быть лишь ночью и в темноте, вот тогда и выложить перед ней все начистоту. Реакцию уже мог предчувствовать Грязнов и страшился ее, понимая, что психика Дусина может не выдержать, и женщина сорвется со всех тормозов. А тогда – судьба их обоих непредсказуема. Но говорить-то надо, такое не скрыть…
   Вот и теперь, разговаривая с Егоркиным, Вячеслав Иванович постоянно думал о том, другом разговоре, который мог закончиться и для Дуси, да и для него самого моральной катастрофой. Ничего не боялся в жизни Грязнов, но сейчас откровенно надеялся на то, что хоть кто-то смог бы подсказать ему, как поступать дальше. К ребятам в «Глорию» поехать, что ли? А какой толк, если они уже все поголовно влюблены в Евдокию? И не завидуют ему, своему начальнику и «боссу», лишь по той причине, что этот брак, если он состоится, останется по большому счету первым и последним в его жизни. Какая тут зависть? Вот и Саня – о том же.
   – Так вы можете мне ответить честно, Василий Игнатьевич?
   – Я пытаюсь это сделать… Но очень боюсь за Людмилу. С ее непредсказуемостью… А ваш коллега, он что? Имел личный разговор, или это все – ваши домыслы?
   – Личный, личный…
   Грязнов сдержал ухмылку: одна позиция «в шкафу» чего стоит! Ох, Саня, нельзя его отпускать одного, обязательно набедокурит!..
   – Собственно, я не открою секрета, если скажу, что «давил» прокурор, а вот подсказывал ему, несомненно, Привалов. Был эпизод… Меня вызвал к себе Арсен Гаврилович. Ну, «песочил» за то, что следствие затягивается. А тут ему позвонили по мобильному. Не по городскому, а именно по сотовому телефону. Микитов как-то странно поморщился, будто от зубной боли, скривил лицо, но, кинув взгляд на меня, – а я стоял, он даже сесть мне не предложил, – вмиг «исправил» выражение и резко кинул в трубку: «Да понял я, все прекрасно понял, Алексей, не морочь людям головы, они делают свое дело. Я же не лезу в твою епархию… В общем, договорились».
   – И вы решили, что звонил Привалов? И почему звонок должен быть связан именно с вашим расследованием? Чем объясните?
   – Да вот же сразу разговор и продолжился. Микитов кивнул на трубку и сказал: «Сами видите, Василий Игнатьевич, что тянуть дальше бесполезно. С нас же теперь не слезут. Все обожают указания давать, даже…» Он не назвал звонившего, но имя Алексей у нас в руководстве принадлежит одному Привалову. Вот и делайте свои выводы сами… А я больше ничем помочь не могу.
   – Но почему же вы, Василий Игнатьевич, не обратили внимания на акты экспертиз? Почему не допросили в качестве свидетелей жен и соседей жертв? Я и сам слышал, и вот теперь Турецкий подтвердил слова женщин, что они хотели дать показания, а Полозков, милицейский дознаватель, просто отмахивался от них, действуя в соответствии со своими целями? Куда он вообще девался, этот дознаватель? Мы ведь его арестовали, к слову, по указанию того же Привалова.
   – Я не знаю. Слышал, что его куда-то перевели. С понижением в должности. А вот акты экспертиз ко мне в руки попали, очевидно, уже отредактированными. Отсюда и несовпадения, о которых вы говорите. Но не я их редактировал, уж поверьте. И вина моя может заключаться в том, что я выполнил прямые указания областного прокурора, иначе меня бы выгнали без всяческих пособий. А у меня, извините, жена не работает и не блещет здоровьем, и дочь получает копейки – из милости. Сами знаете какой! И главное – чьей… – Последние слова Егоркин произнес зло и громко, после чего замолчал. Впрочем, и говорить уже было не о чем.
   Но, прощаясь перед уходом, Вячеслав Иванович напомнил Василию Игнатьевичу о том, какая опасность грозит его дочери, а также и о том, что, вполне возможно, если удастся привлечь к делу Калужкина внимание Генеральной прокуратуры, от Егоркина в любом случае потребуют объяснение. Лучше продумать заранее.

   Глава шестая
   Секрет пчеловода

   Вспоминая не самый содержательный, полный недомолвок разговор с Калужкиным, Турецкий пытался понять, почему тот заговорил о старых своих ульях, которые давно собирался менять? Ну, первое, что приходило на ум, это информация о том, что именно в старых ульях мог спрятать пчеловод какие-то важные документы. Скорее всего, именно те, которые и разыскивала милиция во главе с дознавателем Полозковым. Но, рассказывая о том, какой тщательный обыск производился в доме и хозяйственной пристройке Калужкина, где так ничего и не нашли, Катя Нефедова практически свела к нулю такое предположение. И, тем не менее, старые ульи не давали покоя. Может, у них имелось второе дно? Но как проверить, если и дом, и пристройка, и даже старый сарай, где ничего, кроме дров, по словам той же Кати, не находилось, были опечатаны еще при аресте хозяина? И лиловые печати успели уже выцвести от солнца и ветров. Необходима была помощь самой Кати…
   Несмотря на свою, более чем своевременную, помощь агенту Скоркиной, Александр Борисович не мог до конца рассчитывать не то что на ее помощь, но хотя бы лояльность в отношении себя и своих дальнейших действий. Единственное, что ему, как он понимал, удалось, это установить некий паритет: я – информацию тебе, ты, соответственно, – мне. Но это вовсе не означало, что между ними установились доверительные отношения и она больше не станет доносить начальству, то есть Привалову, который требует от нее максимального внимания к «москвичу». Еще как будет! Ну, может, как говорится, в щадящем режиме. Потому что если она пропустит тут что-то серьезное, генерал с нее шкуру спустит. Или на зону обратно отправит, откуда, надо понимать, и взял к себе «на работу». Такое практикуется, когда органы вербуют агентуру из контингента осужденных не за особо опасные уголовные преступления, предоставляя им именно как бы некую свободу и самостоятельность. Но только человек, соглашающийся на сотрудничество, всегда попадает в еще большую зависимость от воли и прихоти своего «работодателя». Вот и Настя, походя, заметила в телефонном разговоре с Приваловым, что на зоне ей было лучше, легче, во всяком случае…
   Из этого следовал вывод, что Турецкому «подставлять» Настю тоже не стоит, гораздо лучше сохранять нейтралитет. Ну, опохмелять время от времени – видно, тут и «гнездится» причина ее слабости.
   И на Катю тоже надо выйти осторожно, не привлекая к ней внимания Скоркиной, уж ей-то Настя ничем не обязана и может донести начальству об интересе, проявленном Турецким к «гражданской жене» осужденного Калужкина. И это произойдет после того, как Привалову уже стало известно о посещении москвичом Антона в следственном изоляторе. Наверняка их разговор и записывался, и просматривался, хотя никаких следов специальной аппаратуры Александр Борисович в комнате для свиданий чисто визуально не обнаружил. Значит, все эти записи немедленно будут заново подвержены тщательному анализу, и разговор о старых ульях не пройдет теперь мимо внимания генерала. Или его экспертов. Поэтому и действовать надо немедленно. Ну, а Настю придется все-таки немного дезавуировать, предупредить тех, с кем ему придется еще столкнуться, о том, что она – «тайный агент» Привалова и с ней надо быть максимально осторожными. Однако говорить ей об этом нельзя, только себе хуже сделаешь…
   Турецкий решил позвонить Зине в медпункт, чтобы с ее помощью повторить встречу с Нефедовой. Но оказалось, что, как говорится, на ловца и зверь бежит: Катя как раз сидела у нее в кабинете, пришла за лекарством от простуды для своего сына Петечки: мальчик вспотел, и его продуло на ветру, кашлять начал. Словом, все пришлось кстати. Зина тут же передала ей телефонную трубку, и Турецкий условился, каким образом ему будет максимально удобно прийти к ней в дом, чтобы договориться о возможности тайного проникновения в жилье Калужкина: уж ей-то должны быть известны секреты пчеловода.
   Все в действительности оказалось проще, чем он предполагал. Ульи Антон хранил не в доме, а в пристройке, где держал ровную для них температуру зимой. Соответственно, и старье тоже в дом не нес, а выбирал материал, еще годный к дальнейшему употреблению, а остальное сжигал в печке ледяными, ветреными зимами. Где держал этот материал? Так в сарае же, где дрова. А в рабочих ульях, расставленных в саду, трудились пчелы. Но некому было без хозяина откачивать мед, освобождая пространство для следующих взятков. Погибнут пчелы без хозяина, никто не захочет лезть в ульи и помогать «работягам». Катя боялась этих кусачих насекомых, а больше опытных пчеловодов в станице не было. Очевидно, об этом в первую очередь и беспокоился Калужкин, сказавший о гибели своих пчел. Это он имел в виду, а не документы какие-то. Хотя все может быть, надо проверять. Но и в рабочие ульи тоже ведь не полезешь, надо попробовать порыться среди старых. Причем сделать это по возможности днем, а не ночью, подсвечивая себе фонариком, луч которого могут заметить посторонние.
   И еще на это время было бы неплохо отвлечь внимание Насти Скоркиной от ее прямых обязанностей: наблюдать и докладывать, в станице же все – как на ладони. А нейтрализовать «тайного агента» могла бы только Зина, ибо ей единственной и мог здесь довериться Турецкий.
   Словом, небольшую, в сущности, но тщательную по исполнению операцию надо было хорошо подготовить, ибо Александр Борисович не собирался срывать бумажки с тусклыми печатями с дверей дома и пристроек Калужкина. И тем самым давать повод обвинять его в незаконном проникновении в опечатанное судебными органами жилище. Незачем было так откровенно нарушать закон, и Катя должна была знать и подсказать, как обойти его, – это ж, в сущности, и ее было жилье. Просто, арестовав Калужкина, судебный пристав выселил женщину вместе с ее сыном из «чужого» для нее теперь дома, – брак-то гражданский, и у нее имелся по соседству свой домик. В общем, этим делом Александр Борисович и занялся, выпроводив пришедшую наконец в себя Настасью к ней домой. Вместе с недопитой бутылкой, которую та бережно прижимала к своей «отсутствующей» груди…
   Во второй половине дня Зина зашла в дом покойной Дарьи и увидела неубранную посуду на столе, опустевшую Дусину бутылку, о которой говорил Саня, и подремывавшую на диване Настю, которая сразу встрепенулась от скрипа двери.
   – Чего надо? – недружелюбно спросила Скоркина и не без труда уставилась на гостью, опустив ноги на пол.
   – Здравствуйте, Настасья… извините, не знаю, как по батюшке. Я – медсестра местная, может, слышали, в медпункте сижу. Тут недавно Александр Борисович, ну, который из Москвы приехал и отдыхает у Мамонтовой, заходил. Сказал, что вы приболели. Вот я и шла мимо, дай, думаю, загляну, может, какая помощь нужна? Чем богаты, как говорится.
   «Зря, наверное, я ее побеспокоила, – подумала Зина, – спала бы себе и спала. Она ж опять в «разобранном состоянии», если даже обувь не могла снять, и ей сейчас не до «работы». Но кто ж знал?
   – А зачем мне помощь? – по-прежнему недружелюбно, разглядывая гостью заплывшими глазами, спросила «тайный агент», как, смеясь, назвал ее Саня.
   – Так ведь все ж мы – люди, надо помогать. Или вам лекарство какое-нибудь надо? От головы там… от сердца? Вид у вас действительно нездоровый. Что болит-то? – участливо допытывалась Зина.
   – Душа болит. – Настя хрипло засмеялась, отчего лицо ее болезненно перекосилось, и она сжала ладонями виски.
   «Э-э, милая, – с юмором подумала Зина, – тебе другое лекарство необходимо…»
   И на ее лице отразилось полнейшее понимание недуга, так здорово скрутившего женщину. А та и сама тоже видела, что Зина без особого труда распознала симптомы ее болезни. Посмотрела жалобно на медсестру и развела руками.
   – Организм уже не тот…
   – А нашей жизни никакой организм не выдержит, – Зина улыбнулась. – Но одно действенное лекарство я знаю.
   – Это ж какое? – вяло спросила Настя.
   – То же самое, от которого происходит болезнь. Клин, говорят, клином надо вышибать.
   – А где его взять, клин твой?
   – Так это… у меня, в медпункте. Если совсем плохо, полежи, не ходи никуда, а я сама схожу – принесу. Грамм сто спиртику накапаю.
   Лицо женщины немного расправилось, так показалось Зине.
   – Ладно уж, подлечи маленько, в долгу не останусь…
   Настя охнула, сделав резкое движение, – хотела снять дешевые кроссовки, – и голова ее завалилась на валик диванной подушки. Зина решила проявить заботу до конца. Подошла и стянула с худых ног поношенную обувь. Не знай она от Сани, кто эта женщина, подумала бы, что какая-нибудь случайная продавщица дешевого китайского и вьетнамского шмотья на вещевых рынках, которые иногда устраивали в станице проезжие офени из областных городов. А что, наверное, такими вот, незаметными, и должны быть всякие тайные агенты, не позавидуешь их работе…
   Уверенная в том, что Настасье сейчас не до «работы», ибо обещание медсестры скоро доставить ей необходимое «лекарство» должно было отчасти успокоить женщину, Зина отправилась сначала не в медпункт, а к Турецкому, чтобы сообщить о том, что «агент» временно нетрудоспособен.
   Поощрительная улыбка Сани показала ей, что он был уверен в ее способностях и его благодарность, как делается обычно в подобных случаях, не за горами. И она с легкой душой, не торопясь, отправилась к себе. Спирт у нее имелся, и «соточки» ради доброго дела было не жалко. Даже и ста пятидесяти…

   Александр Борисович вместе с Катей, уже не озираясь и не оглядываясь, прошли в усадьбу Калужкина. Женщина успела рассказать москвичу о том, где и как хранил свои ульи, а также необходимые в работе инструменты Антон Сергеевич. У него было три таких места: в холодной части дома, где сохранялась зимой постоянная температура, в специально оборудованной для этой цели части сарая и в пристройке, в которой у него была столярная мастерская и там хозяин обновлял, чинил и собирал новые ульи. Все три места были, естественно, опечатаны. То есть бумажные полоски с печатями лепились на двери, запечатывая скважины дверных замков. И каждое нарушение, то есть разрыв этих полосок, каралось бы по закону.
   Но ведь, надо понимать, какими бы прочными ни возводились сельские строения, у каждого хозяина были на всякий случай свои секреты. Замки, к примеру, заело, так что ж, и наружу не выйти теперь? А окна для чего? Или скрытая от постороннего внимания дверца в чулане? Это как проход в заборе: даже в самом надежном из них обязательно найдется штакетина, которую можно немного отодвинуть в сторону. Нашлась подобная досточка и в задней стенке пристройки. Никто не обратил на нее внимания, когда опечатывали помещения.
   Итак, что же собирался найти Турецкий, учитывая, что здесь уже дважды производился обыск – и сразу после ареста, и позже, после возобновления следствия? Не доставало у следователя Егоркина доказательств виновности Калужкина, и астраханские работники следственного аппарата при прокуратуре вторично, и довольно тщательно, перерыли весь дом. Причем, уходя и опечатывая заново жилье с пристройкой и сараем, они так все и оставили в том состоянии бардака, который учинили, не церемонясь, с вещами арестованного хозяина. Из этого – вывод: очевидно, очень крепко их «достал» упрямый и несговорчивый пчеловод, который, по их разумению, обладал-таки серьезным компроматом на власть имущую. И компромат этот мог стать чрезвычайно опасным для этой власти, ибо сопротивление ее оправдательным приговорам суда было чрезвычайно сильным и жестким.
   Теперь-то у Турецкого практически не возникало сомнений, какая именно «власть» была заинтересована в сокрытии либо полном уничтожении документов, утаенных осужденным от следствия. Значит, в них и было все дело. Как сказал Привалов в порыве откровенности своей любовнице? Зачем тот влез в серьезные игры? А что за игры имел в виду генерал милиции? Ясно без комментариев: разумеется, свои собственные. Выходит, именно ему и «перебежал дорожку» строптивый пчеловод. Причем перебежал, как теперь понимал Турецкий, не имея никакой личной выгоды. Потому что, если бы выгода какая-то была, он бы не стал «садиться», а скорее пожертвовал бы какими-то бумажками, от которых ему самому не было ни малейшей пользы. И, кстати, убит был участковый уполномоченный Грибанов на следующую ночь после его посещения дома Калужкина. А что они громко ругались, про то вся станица, в лице угробленного на следующий же день калмыка Эренгенова, «слышала», так это была обычная уловка следствия, не имеющего иных аргументов для обвинения. При отсутствии конкретных улик и не такое придумаешь…
   Словом, перед Александром Борисовичем не стояло никакой загадки: он догадывался – пока, естественно, не убедился в этом своими глазами, а точнее, ушами, – какой это был компромат. И понял также, – исходя из опыта своего сидения в шкафу, – чем сей компромат мог грозить господину главному милиционеру «города и его окрестностей». Оттого и возникла столь жгучая ненависть Привалова к «носителю» опасной для него информации. Он бы, по его словам, и часа не держал этого Калужкина за решеткой, кабы тот отдал документы. А он не отдает! И врет, что нет их! А на самом деле врал, в первую очередь, сам генерал, полагая, что ему можно и нужно верить, будто он готов отпустить невиновного. Как же, как же…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [12] 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация