А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Двойник Декстера" (страница 16)

   Я видел это, буквально чувствовал, слышал поскрипывание скотча. Вдруг голод отступил, и пицца показалась мне картонной, а радостное жевание детей превратилось в неприятный искусственный шум. Я понял, что больше не могу ждать возвращения к реальности, ожидающей в маленьком домике. Я встал и уронил недоеденный кусок пиццы в коробку.
   – Мне нужно кое-куда сходить, – сказали мы, и при ледяном звуке нашего голоса Коди резко вскинул голову, а Эстор застыла с разинутым ртом, полным пиццы.
   – Куда ты идешь? – негромко спросила она. Глаза у нее оказались широко раскрытыми и полными нетерпения: она не знала «куда», но по нашему ледяному тону прекрасно поняла «зачем».
   Мы оскалились, и она моргнула.
   – Скажи маме, что у меня кое-какие дела, – попросили мы.
   Эстор и Коди уставились на нас, почти обезумев от страстного желания. Лили-Энн издала короткое резкое «па!», которое мгновенно проникло под темный капюшон. Но издалека наплывала музыка, она призывала дирижера и не оставляла иного выбора, кроме как поднять палочку и взойти на возвышение.
   – Позаботься о сестре, – велели мы, и Эстор кивнула.
   – Ладно, – ответила она. – Слушай, Декстер…
   – Я вернусь, – сказали мы, взяли сумку с игрушками и вышли в теплую, манящую ночь.

   Глава 15

   Уже совсем стемнело, и первая же волна холодного ночного воздуха, ворвавшаяся в легкие, пронеслась по венам и назвала мое имя рокочущим, призывным шепотом, понуждая броситься в ласковую мглу. Мы поспешили к машине, чтобы устремиться навстречу счастью. Но как только мы открыли дверцу и поставили одну ногу внутрь, какая-то мелочная, тревожная мыслишка ухватила нас за полы, заставляя остановиться; что-то было не так, и радостная несгибаемая целеустремленность сползла с наших плеч на тротуар, как сброшенная змеиная шкура.
   Что-то было не так.
   Я огляделся, стоя в горячей и влажной майамской ночи. Ночная улица ничем не отличалась от дневной, никакая внезапная опасность не выскочила из-за вереницы одноэтажных домов, перед которыми во двориках валялись детские игрушки. Ничто не двигалось, никто не крался в тени живой изгороди, и подлец-вертолет не кружил над головой, готовясь открыть огонь. Вообще ничего. Но всетаки я слышал неумолчный голос сомнения.
   Я медленно, через нос, набрал полные легкие воздуха, но ничего не почуял, кроме смешанного запаха готовящейся еды, далекого дождя и гниющей растительности, которой всегда пахнет ночь в южной Флориде.
   Так, и в чем проблема? Почему крошечные тревожные звоночки сработали, когда я наконец вырвался из дома на свободу? Я ничего не видел, не слышал, не чуял и не ощущал, но, научившись доверять назойливому предупреждающему шепотку, стоял неподвижно, не дыша, и в напряжении ожидал ответа.
   А потом низкий полог темных облаков распахнулся над головой, обнажив маленький серпик серебристой луны – крошечной, несовершенной, малообещающей, и мы разом избавились от сомнений. Конечно, мы привыкли отправляться в путь при злобном блеске полной, разбухшей луны, резать и рубить под раздирающие горло звуки мощного небесного хора. Сегодня над нами не было привычного маяка, и казалось неправильным стремиться навстречу радости без него. Но сегодня – особый случай, импровизированный рейд почти безлунной ночью, и все же это нужно сделать обязательно, исполнив на сей раз, как сольную кантату, каскад отдельных нот без оркестрового сопровождения. Маленькая и слабая ущербная луна еще слишком молода, чтобы щебетать, но мы можем отлично справиться без нее, раз уж на то пошло.
   Мы чувствуем, как вокруг нас смыкается ясная, холодная целеустремленность; никакой подбирающейся опасности – только отсутствие луны, никаких причин медлить или ждать – только огромное количество поводов немедленно погрузиться в бархатную темноту Призовой Ночи.
   Мы садимся за руль и заводим мотор. Дорога туда, где стоят заплесневелое двухэтажное здание и маленький убогий домик, занимает всего-навсего пять минут. Мы медленно проезжаем мимо, внимательно рассматривая дом в поисках каких-либо тревожных признаков, и ничего не находим. Улица опустела. Одинокий фонарь за полквартала от дома то вспыхивает, то гаснет – тусклый синий ореол вместо настоящего сияния. Не считая фонаря, единственный свет в эту почти безлунную ночь исходит от многоквартирного дома – фиолетовое гало из каждого окна, десяток телевизоров, по которым показывают одно и то же бессмысленное, пустое, дурацкое, совершенно нереальное реалити-шоу. Люди смотрят его, замкнувшись в кругу бессмысленной рутины, тогда как подлинная жизнь медленно катится мимо, за дверью, облизываясь в предвкушении удовольствия.
   Только в одном наполовину заросшем виноградом окне грязного маленького домика горит тусклый свет, и старая «хонда» по-прежнему стоит перед домом, скрытая в тени. Мы проезжаем мимо, описываем круг по кварталу и паркуемся в темноте под развесистым баньяном. Выходим из машины и стоим несколько секунд, втягивая воздух непроницаемо черной и такой чудесной ночи. Легкий ветер шевелит листья над головой, а вдалеке на горизонте в огромной груде темных облаков вспыхивает молния. Гдето воет сирена, поблизости лает собака. Но вокруг ничто не движется, и мы глубоко втягиваем приятный, прохладный воздух этой ночи, полной теней, и чувствуем, как тревога и ощущение подкрадывающейся опасности уходят. Все в порядке, все готово, все так и должно быть. Больше ждать нельзя.
   Пора.
   Мы неторопливо, осторожно и ловко перебрасываем маленькую сумку со спортивными принадлежностями через плечо и пешком возвращаемся к жалкому домику. Самый обычный человек, шагающий домой с автобусной остановки.
   Из переулка выворачивает огромный старый автомобиль, и на мгновение его фары освещают нас. Они словно замирают на мгновение, залив пешехода нежеланным светом, и мы медлим и моргаем от неприятной неожиданности. Потом слышится внезапный «бах» выхлопной трубы и странный лязг разболтавшегося бампера. Машина набирает скорость, безвредно проезжает мимо и исчезает за углом, дальше по улице. Снова становится тихо, ни единого признака жизни в прекрасной темной ночи.
   Мы идем дальше, и никто не видит нашу безупречную имитацию небрежной прогулки: во всем районе жители если куда-то и смотрят, так это на экран, и каждый шаг приближает нас к блаженству. Мы чувствуем нарастающий прилив желания, даже потребности, и мы понимаем: это произойдет скоро, хоть и шагаем очень осторожно, чтобы не выказать нетерпения. Приближаемся к дому и ныряем в тень гигантской живой изгороди, которая скрывает «хонду»… и нас.
   И там мы замедляем наше движение и осматриваемся, стоя в укрытии, рядом с ржавой машиной. Мы размышляем. Мы так сильно этого желали – и вот мы здесь, готовые взяться за дело, и ничто нам не помешает, но… на сей раз почему-то все иначе. Не только отсутствие лунного света заставляет нас медлить, ждать в тени и задумчиво смотреть на маленький убогий дом. Никакой внезапной слабости духа, угрызений совести или сомнений в бессердечности, бессознательности темного решения. Нет. Проблема вот в чем: в доме – двое, а нужен – только один. Мы должны, обязаны схватить и связать Свидетеля – мы это сделаем и совершим над ним множество удивительных вещей, о которых мечтали так долго, но…
   В доме находится еще один человек. Так называемая Э. Его бывшая жена.
   Как быть с ней?
   Она может увидеть нас и проболтаться. Но убрать Э. заодно со Свидетелем, отправив ее в бесконечную ночь, нельзя, это противоречит Кодексу Гарри, не соответствует разумному Злу по Заслугам, которое мы до сих пор причиняли и надеемся причинять и дальше. Гибель Э. – незаслуженна, неоправданна, неправильна, это неприятный побочный эффект, мы так не можем… но должны. Но нельзя же… Мы делаем глубокий вдох, чтобы расслабиться. Конечно, мы должны. Ничего другого не остается. Мы принесем Э. свои извинения и покончим с ней быстро. Мы обязаны. Только одно отступление от правил, преступное и достойное сожаления, но иного выхода нет.
   Так мы и сделаем.
   Мы внимательно смотрим на дом, желая убедиться, что все в порядке. Одна минута, две. Мы ничего не делаем, только стоим, ждем и наблюдаем, настроив свои органы чувств на улицу и на маленький двор перед убогим грязным домиком. Мы ждем малейшего признака, позволяющего заподозрить неладное. Но ничего нет. Мы одни в мире темных стремлений, которые скоро принесут нам блаженство и подведут к счастливому и необходимому финалу этой прелестной ночи.
   Три минуты, пять… никаких признаков опасности. Мы снова делаем вдох, чтобы остыть и успокоиться, затем прячемся еще глубже в тень изгороди и крадемся к забору, который отгораживает задний двор. Быстрый беззвучный прыжок, краткая пауза, имеющая целью окончательно удостовериться, что никто ничего не видит, – и мы по-кошачьи пробираемся вдоль стены. Никто и не сможет нас увидеть, кроме как из двух маленьких окошек, одно из которых – высоко над землей и с мутным стеклом. Это окно ванной. Другое, тоже небольшое, приоткрыто сантиметров на пятнадцать, и мы останавливаемся в паре шагов от него и заглядываем внутрь.
   Виден слабый свет, исходящий из дальней комнаты, но ни звуков, ни иных признаков присутствия живых существ нет. Мы открываем сумку, достаем и надеваем перчатки. Приготовившись, мы движемся мимо окна на задний двор.
   Его дальняя часть перегорожена забором, возле которого буйно разросся молодой бамбук. Побеги тонкие, но уже метра три в высоту, поэтому и отсюда нас нельзя заметить, и мы вздыхаем спокойнее. Позади дома – маленькое, вымощенное кирпичом патио, на которое ведет раздвижная стеклянная дверь. Между кирпичами проросла трава высотой до икр, у стенки стоит ржавый круглый гриль, пьяно покосившийся набок, без одного колеса. Мы снова замираем и заглядываем в дом через стекло двери. Внутри царит полная тишина, и под ребра тычет серый палец сомнения. Может быть, никого нет дома? Мы так далеко зашли и так хорошо готовились… впустую?
   Медленно и осторожно мы подходим ближе, подкрадываемся к двери, ждем, смотрим, слушаем, принюхиваемся, пытаясь уловить хоть что-нибудь – но тщетно.
   Мы кладем руку на металлическую раму двери и толкаем ее сильно, но осторожно; дверь подается. Мы открываем ее – на полметра, на метр, каждый раз ожидая по полминуты, стараясь убедиться в отсутствии звуков или иных реакций. Мы в последний раз замираем, вновь прислушиваясь, – и опять ничего, поэтому мы наконец проскальзываем внутрь и притворяем дверь за собой.
   Мы стоим на кухне. Ржавый холодильник в углу рядом со старой плитой, потрескавшийся стол, посудный шкаф на стене, покрытая пятнами грязная раковина с текущим краном. Лампа не горит, но в дальнем конце коридора виден слабый отблеск света в комнате. По нашему позвоночнику проползает легкий предостерегающий холодок, и мы понимаем: там что-то есть. С нейлоновой петлей в руке мы устремляемся вперед, в эту самую комнату с лампой, медленно скользим на свет, чуть не истекая слюной от радостного предвкушения, и нас охватывает восторг при мысли о том, что сейчас произойдет. Мы тихонько встаем на пороге, осматриваемся и осторожно заглядываем в комнату, желая узнать, что нас ждет там, в маленьком круге света…
   Все замирает.
   Ни дыхания, ни мысли, ни движения. Ничего, кроме ошеломленного, машинального «нет».
   Не может быть. Просто невероятно. Никоим образом, не здесь, не сейчас, мы этого не видим и не можем видеть ничего подобного, невозможно, неправильно, не по сценарию…
   Но все-таки оно есть. Не двигается и не меняется.
   Освещенный одной-единственной тусклой лампочкой, стоит металлический стол. Старый, ничем не примечательный, из какого-нибудь эконом-магазина, с облупленной белой столешницей. А на нем сложено ровными кучками то, что некогда было человеческим телом. Оно аккуратно разрезано, разделено на части, почти идеально оформлено, именно так, как и должно быть, и меня охватывает нереальное ощущение знакомого, но совершенно невероятного комфорта, поскольку я-то прекрасно знаю, что передо мной, – но этого не может быть. Я смотрю, смотрю, смотрю, но ничего не меняется.
   Я вижу тело, предназначенное к выносу после того, как кто-то долго и любовно потрудился над ним с ножом и несомненной энергией, все так знакомо и приятно, и причина крайне проста – именно так я бы сделал и сам. Но я-то этого не делал, и никто на свете не способен к стопроцентному подражанию, даже мой брат Брайан, но вот тело передо мной, я хлопаю глазами и смотрю, смотрю – а оно никуда не исчезает и не меняется.
   Все так невероятно и до жути напоминает то, что я сам собирался сделать. Я не могу удержаться – шагаю вперед за порог и приближаюсь, словно стол – гигантский магнит, слишком сильный, чтобы я мог противостоять притяжению. Я двигаюсь, затаив дыхание и ничего вокруг себя не видя, к тому, чего никак не может здесь быть, хотя глаза не лгут… шаг, другой…
   И по ту сторону стола что-то выступает мне навстречу из темноты, и, не успев даже подумать, я выхватываю нож и бросаюсь к новой опасности…
   И оно бросается на меня, тоже с ножом в руке.
   Я пригибаюсь и замираю, высоко подняв нож.
   И оно пригибается и замирает, высоко подняв нож.
   Это мгновение длится вечно; совершенно растерявшись, охваченный откровенной паникой, я смотрю на врага, моргаю и вижу, как он моргает…
   Я медленно выпрямляюсь и встаю – и он делает то же самое.
   А больше ничего он сделать и не может, поскольку это – мое отражение в огромном зеркале. Я сам стою там и смотрю на себя, находящегося здесь и взирающего на…
   Я опять застываю, не в силах думать, не в силах предпринять хоть что-нибудь. Я могу только смотреть в зеркало, поскольку это, как и аккуратно разложенное на столе тело, не случайное совпадение. Зеркало поставили именно здесь, чтобы оно сыграло свою роль. И вот я вижу самого себя над трупом, который только я и мог обработать таким образом. Убежден, ничего подобного я не совершал, но тело тут, и я не знаю, что делать и что думать.
   Я стою, словно под крошечным колпаком, ошеломленный и бесчувственный, и обозреваю картину, созданную специально для меня. Я должен был обнаружить ее и отреагировать именно так. Просто стоять и смотреть, не веря глазам своим.
   Наконец крошечная мысль медленно пробивается сквозь груды дерьма, которым забит мой мозг, и вопит в ухо достаточно громко, чтобы я услышал. Я хлопаю глазами, с трудом вздыхаю и позволяю себе поразмыслить.
   Кто это сделал?
   Неплохое начало, достаточно неплохое, и следом, сквозь туман, приходит следующая мысль. Только Брайан знает мою технику настолько, чтобы копировать ее. На одно мимолетное мгновение я задумываюсь, не он ли тут побывал – он ведь всегда хотел по-братски развлечься со мной. Может быть, он, так сказать, игриво ткнул Декстера под ребра, воодушевляя таким образом?
   Но, хорошенько обдумав сей вариант, я понимаю: это невозможно. Брайан мог сколько угодно спрашивать, настаивать, подольщаться – но никогда бы не рискнул. Помимо Брайана, в мире нет никого, кто видел бы Декстера за работой и выжил…
   …кроме Свидетеля, разумеется. Неизвестной Тени, которая застукала меня над Валентайном, поместила отчет в блоге и удостоилась почетного первого места в моем списке; эгоистичный, сводящий с ума болтун, которого я намеревался, придя сюда, превратить в то самое, что сейчас лежит на столе. Хотя это не укладывалось в голове, но, кроме Свидетеля, расстараться было некому. Он приготовил все по моему образцу, поставил зеркало по ту сторону стола, и никаких иных объяснений быть не может, однако остается один настоятельный вопрос: зачем?
   Я не нахожу ответа. Я по-прежнему уверен, что это невозможно, но из области теоретической кошмар перешел в сиюминутную, и я смотрю на разрубленное тело, которое реально ничуть не менее, чем нож, который я держу в руке. Я делаю медленный, беспомощный шажок навстречу, и другой я, в зеркале, тоже идет вперед. Я резко останавливаюсь и смотрю – и он тоже взирает на меня.
   Вот я. Я, Декстер. Я поднимаю руку, чтобы коснуться щеки, но в ней зажат нож, и я останавливаюсь на полпути, почти поднеся хищное лезвие к ошеломленному лицу. Натюрморт с ножом и идиотом. Два моих обличья: Демон Декстер и Дурак Декстер. Собственное лицо кажется мне странным, словно принадлежит другому, но оно – то самое, я носил его все эти годы. Я долго разглядываю его, прикованный к зрелищу самого себя, каков я есть на самом деле – точнее, мы, – можно подумать, если смотреть достаточно долго, два лица сольются в одно, настоящее.
   Конечно, ничего подобного не происходит. Я снова опускаю руку с ножом и перевожу взгляд на стол в глупой надежде, что невероятное видение исчезнет. Но оно по-прежнему на месте, все так же реально – и невозможно. Еще один машинальный шаг вперед – и я стою над ним и изучаю то, что хотел совершить сам и нашел уже сделанным. Я разглядываю расчлененные остатки, и во мне вдруг зарождается нелепая крошечная надежда: может, моя Тень не создавала эту груду мяса, а превратилась в нее сама? И кто-нибудь другой выполнил за меня приятную обязанность?
   Я рассматриваю стол в поисках подсказки и вблизи замечаю некоторые небольшие изъяны, которые никогда не допустил бы сам. А потом вижу грудь и понимаю – это женщина, а Свидетель – мужчина, и маленькая надежда на паучьих ножках стремится прочь и умирает. На столе – не Тень, а кто-то другой, скорее всего его бывшая жена. Я подхожу еще ближе. Становится ясно: работа выполнена не вполне профессионально. Левая рука измочалена у запястья, она откромсана в спешке, а не отрублена по-декстеровски аккуратно. Я тянусь к ней кончиком ножа и слегка тычу, желая удостовериться, что она настоящая… и тут же замираю.
   Я уже целую минуту слышу знакомый звук, и теперь он становится громче. Больше я не могу его игнорировать, поскольку слишком хорошо знаю и не желаю слышать прямо сейчас.
   Это полицейская сирена, и она приближается.
   Я снова застываю – тупо, неподвижно, бездумно. Полицейские едут. Ко мне. Сюда, сейчас. Они спешат в этот убогий домик. Где я стою над расчлененным телом. С ножом в руке.
   И наконец на стенах Замка Декстера взвывают огромные сирены воздушной тревоги, начиная с низких предупреждающих нот, от которых содрогается земля, и поднимаясь до душераздирающего панического вопля. Мы шарахаемся от искромсанных и аккуратно сложенных остатков на столе и в мгновение ока выкатываемся через заднюю дверь в темноту. Даже не остановившись, чтобы задуматься, мы лезем через забор, продираемся сквозь бамбук, размахивая руками, бешено расталкиваем пружинистые побеги и падаем вниз лицом на заднем дворе, подальше от дома. А потом немедленно вскакиваем, подгоняемые паникой, и сколько хватает сил бежим через лужайку и вылетаем на параллельную улицу в ту самую секунду, когда во дворе, где мы только что лежали, появляется посторонний свет.
   Но мы спаслись, мы в безопасности, на улице. Мы идем по тротуару, настолько окутанному тенью, что о большем нельзя и мечтать, успокаиваем вопящий хор тревоги и страха и заставляем ноги повиноваться бесстрастному, умиротворяющему голосу, который говорит: «Не спеши, веди себя естественно. Мы сбежали».
   И мы действительно перестаем спешить и пытаемся вести себя естественно, но сирена уже на соседней улице перед домом, и ее пронзительный звук смолкает – значит, полицейские прибыли. Поэтому, несмотря на внутренний голос, который советует успокоиться, мы прибавляем ходу, пока не сворачиваем за угол и не возвращаемся к машине, которая ждет нас под баньяном.
   Мы с радостью садимся за руль, заводим мотор и медленно отъезжаем от маленького облупленного дома, полного ужасов, неторопливо и осторожно возвращаясь в лоно нормальной жизни. Впрочем, мы не едем прямо домой; сначала нужно поразмыслить, унять дрожь в руках, подождать, пока пересохший от ужаса рот вновь увлажнится. Адреналин спадает, мы постепенно приобретаем некое подобие человеческого обличья и лишь тогда вливаемся в общество обыкновенных людей. На это уходит гораздо больше времени, чем следует. Мы едем по шоссе в южном направлении до самой Олд-Кард-Саунд-роуд, пытаясь обдумать и осмыслить сюрреалистическую катастрофу, произошедшую сегодня вечером, но размышления ни к чему не ведут. Влажная болезненная паника медленно отступает, но разгадка отнюдь не приходит ей на смену, и по пути домой одна-единственная мысль бесконечно повторяется в отупелом, измученном мозгу – мысль, которая отзывается эхом между темными каменными стенами Храма Декстера. На нее нет ответа, и она продолжает рикошетить, приводя меня в раздражение и сбивая с толку. Останавливая наконец машину, я понимаю, что мои губы движутся и повторяют одну и ту же нелепую фразу: «Что случилось?»
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [16] 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация