А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Мастера вызывали?" (страница 7)

   Глава 7

   Домой Сергей летел, как на крыльях, загоревшись надеждой на полное выздоровление отца, но дома его ждала неприятность. Распахнув наружную дверь, он сразу услышал в комнате хозяйки громкую музыку, шум пьяных голосов. Отца в их комнате не оказалось, тогда он легонько постучался к хозяйке.
   Чей-то развязный голос заорал:
   – Кто там такой благородный, вваливай!
   Отец, как и предполагал Сергей, занял место среди прочих гостей.
   Увидев молодого человека, хозяйка квартиры, Дарья Даниловна, женщина масштабная в смысле собственных габаритов, не вставая из-за стола, зазывающе махнула рукой:
   – Заходи, Серёженька. Я сегодня приехала и сразу решила отпраздновать возвращение в родные стены. Посиди с нами, отдохни. – Квартирант скромно присел у края стола. – Маша, подай ему чистую тарелку и наложи салатов, – приказала хозяйка своей старой приятельнице, сидевшей рядом с Сергеем.
   – Покушай, милок, чай голодный, – ласково проговорила женщина, накладывая ему винегрет и салат. – Мы-то уже наелись, часа три гуляем. Рюмочку налить?
   – Не надо. Не пью.
   – Сухое винцо-то, – масляным голоском лебезила Марья Тихоновна.
   – Если чайку нальёте, не откажусь. Я – за трезвый образ жизни. Вы последнее постановление читали? – сухо заговорил он и таким милицейским тоном, что Марья Тихоновна сразу заняла оборонительные рубежи:
   – Ну что ты, милок, мы же пенсионеры, газет не читаем. И потом мы позволили себе всего-то по рюмочке сухого винца.
   После этого оправдательного монолога она переключилась на соседа слева, предоставив гостя самому себе.
   Компания состояла из шести человек, в основном пожилых людей. Николай Афанасьевич сидел рядом с Дарьей Даниловной и что-то упоённо «заливал» ей. Впрочем, та слушала с удовольствием и над вторым подбородком то и дело раздвигались складки толстых губ, выражая довольную улыбку. Лицо её лоснилось и от собственного жира и от внутреннего удовольствия, зрачки глаз то и дело игриво вращались вокруг своих орбит или мгновенно косели в порыве крайнего удивления в такт речей соседа. Мимика её выглядела крайне нелепой. Но что поделаешь! И нелепости украшают женщину, если они подчёркивают её индивидуальность.
   – Эх, славно сидим, – заплетающимся языком проговорил Николай Афанасьевич, и Сергей с подозрением подумал, что от него, пожалуй, сухим винцом и не пахнет, а в дикции речи явно угадываются более крепкие градусы. Но отец не обращал на сына никакого внимания, он находился в своей компании и снова только в своём узко-ограниченном мирке холостяка-эгоиста, где всё существовало только для него, а что было не для него, то не замечалось, ускользая из поля зрения.
   – Хорошо сидим, – вновь повторил он громко и развязно.
   Другие подхватили:
   – Да, да. Почаще бы так.
   – А мы и будем почаще, – по-хозяйски стукнув кулаком по столу, заявил Николай Афанасьевич. – Дарья Даниловна приехала. Какая женщина. Теперь каждый день для нас… – он хотя сказать «праздник», но слово вылетело у него из головы, и он заговорил как помнил: – … как первое мая, как восьмое марта, как день морского флота…
   Дарья Даниловна зарумянилась от его слов, как добрый окорок над горячими языками пламени. Так и казалось, что с ее второго подбородка закапает в огонь жир, чтобы ещё больше воспламенить пламенного оратора, но тот, пока перечислял праздники, потерял нить речи и переключился на другое.
   – Я тоже служил в пехоте. Мной командиры завсегда были довольны. А вы служили? – обратился он сурово к Дарье Даниловне, но она восприняла его вопрос как шутку и засмеялась, завращав игриво глазами:
   – Да что вы, я же ни в один окоп не помещусь и ни в один танк.
   Николай Афанасьевич серьёзно крякнул:
   – Да, точно – ни в одном. А вы знаете… – он вдруг прервал свою речь и подозрительно уставился на левый краешек её губ. – Подождите, – заботливо предупредил он и постарался заскорузлым пальцем что-то смахнуть с уголка рта.
   Дарье Даниловне было неловко такое чрезмерное внимание на глазах у всех и, засмущавшись, она слегка отклонилась назад. Но Николай Афанасьевич, одержимый в данную минуту манией чистоты, не заметил последнего движения, все его внимание было приковано к уголку губ дамы, где, по его мнению, примостилось нечто неприличное, и он жаждал его смахнуть. Это ему никак не удавалось. Тогда он послюнил палец и постарался оттереть с ее лица маленькую чёрную родинку, в которой ему упорно мерещилась крошка. Родинка никак не желала покидать своего места.
   – Ишь, присохла, – сообщил он недовольно и послюнил палец более старательно. Лицо его выражало крайнюю сосредоточенность и усердие.
   – Не надо, не надо, я сама, – отмахнулась хозяйка, еще окончательно не поняв, что же старается убрать с её лица гость.
   Но Николай Афанасьевич настойчиво тянул мокрый слюнявый палец к полным губам, и бедная Дарья Даниловна уже не знала, как от него спастись. Но тут сильный рывок вырвал Николая Афанасьевича, явно пахнувшего огуречным лосьоном, из рядов «теплой» компании, и крепкие руки сына поволокли его к выходу.
   – Чего это? Чего? Положь на место, – заартачился отец. – Я хочу с ними.
   – Нам пора спать, – внушительно произнёс Сергей, и в следующий момент оба очутились в своей комнате.
   Здесь родитель попробовал взбунтоваться:
   – Я не буду молчать, я не из таких. Ты меня не знаешь. Ишь, лапы пораспустил. Я вот тебе… – он схватил свою любимую английскую книгу с картинками и собрался было запустить ею в сына, но тот навалился на него, скрутил, связал простыней и, уложив на раскладушку, пожелал:
   – Спокойной ночи.
   – Ты – меня… и так… – Николай Афанасьевич попытался запрыгать на раскладушке, чтобы встать, но так как был спеленат, как младенец, то только в ярости пошевелил кончиками ботинок, поскрежетал в ярости зубами и тут же захрапел – сон сломил его, как молния могучий дуб.
   На следующее утро, проснувшись чуть свет, он недовольно спросил:
   – Ты чего это меня связал?
   – Чтоб не выступал, – сердито пояснил сын, вставая с постели и натягивая брюки. – Запомни, – предупредил он, – если хоть раз выпьешь еще – поколочу.
   Николай Афанасьевич хмуро окинул спортивную фигуру сына с широкими плечами, крепкими бицепсами и угрюмо протянул:
   – Конечно, вымахал как – отца в дугу согнул.
   – Пока не согнул, а будешь выступать – согну.
   – Убегу, – глядя отрешенно в потолок, мрачно бросил Николай Афанасьевич.
   – Найду и всыплю как следует, – пригрозил сын и для пущей убедительности помахал крепким кулаком.
   Отец совсем нахмурился и заворчал, но уже более примирительно:
   – Кому сказать: дети уже родителей воспитывают. На свою шею нашёл сынка. А он дохнуть не дает… Ну, ты меня развяжешь, или весь день мне колодой лежать?
   – Развяжу. – Сергей наклонился над спеленатым телом. – Но запомни: чтоб не пил, не курил. По выходным будешь ходить в баню, в массажный кабинет. Там займутся твоею рукой.
   – А что рука? Я к ней привык, – забеспокоился Николай Афанасьевич. – Она мне совсем не мешает, я левой приспособился есть.
   – Вот то-то, что есть. А надо ещё и работать. Я не собираюсь быть тебе слугой. Кой-какие дела по дому обязан выполнять. Ты – член коллектива, семейного, и должен по мере сил вносить вклад в общее дело. Я один за всем не успеваю, а ты целый день бездельничаешь. Рукой займись серьёзно и без всяких выкрутасов.
   Он развязал отца и, одевшись, вышел на кухню приготовить завтрак.
   Николай Афанасьевич, кряхтя, поднялся с раскладушки, размял приседанием ноги и заворчал:
   – Ишь, как с отцом обращается. Никакого уважения. Ох, что-то я опять разволновался, того гляди – паралич последнюю руку разобьёт. – Он пошарил в кармане широких брюк. – Где же оно? – и ничего не найдя, переключился на второй карман, но и тот его ничем не порадовал. – Куда же оно запропастилось? Так ведь и пропасть с горя можно. – Он похлопал себя по бокам и от радости даже вскрикнул: – Вот она, родимая! Ишь, куда запропастилась. Ну ничего, «лучше поздно, чем никогда» – сказала бабка, когда помер дед, – с этой прибауткой Николай Афанасьевич извлек из-под рубахи небольшую зелёную бутылочку с надписью «Лосьон огуречный». – Да простит меня Дарья Даниловна. – Он опустошил пузырек и, успокоив нервную систему, заворчал: – Он меня, видите ли, – учит. А я вот возьму и не пойду на массаж или убегу в другой город и поминай как звали… – но при последних словах Николай Афанасьевич смолк и насупился. Куда ему бежать теперь, старому да однорукому, кому он нужен. Он вздохнул и осторожно выглянул в кухню, но тут же пришлось спрятаться: там сын в тактичной, вежливой форме запугивания давал наставления хозяйке квартиры.
   – Поймите меня правильно, Дарья Даниловна, я не против хорошего застолья среди старых друзей, но времена сейчас не те, мы боремся с пьянством и объявляем ему непримиримый бой. Вся общественность стоит именно на этих позициях, а вы не хотите перестраиваться по новому. Я на вас не донесу, но заглянет сюда кто из соседей, по нюху сразу определит, чем вы занимаетесь или заметят, с каким блеском в глазах выходят от вас люди. Скажут – она спаивает народ, а за это может быть срок.
   – Да? – Дарья Даниловна озадаченно подперла пухлой рукой двойной подбородок. – И срок могут дать? Что ж так строго? Как же тогда праздники справлять, гостей принимать?
   – Покупайте электрический самовар, пеките пироги – и будут ваши гости не менее довольны.
   Хозяйку он оставил в глубокой задумчивости, впрочем, как и отца.

   Глава 8

   На заводе Сергей сразу же окунулся в деловую атмосферу и временно забыл о семейных неурядицах.
   Приближался конец месяца, цех жил напряженной жизнью, точнее – лихорадочной, потому что как всегда в начале месяца не хватало деталей, а в конце месяца – времени, чтобы пустить их в оборот. Ему и самому пришлось «подключиться» к паяльнику, чтобы приблизить выполнение плана к намеченному. Работая над схемой, он мельком бросил взгляд в сторону стеклянной перегородки, за которой обычно сидели Рыкунов и его зам – Крабов. Один в этот момент лениво зевал, изнывая от скуки, второй, надвинув на глаза очки, вот уже четвертый час рассматривал буквы в справочнике. Сергеи, нахмурясь, опять уткнулся в схему. Но его мнению, когда план, «горит», начальство обязано само принимать непосредственное участие в ликвидации прорыва, раз не способно организовать нормальную плановую работу. Но, к сожалению, это было только его личное мнение, и поэтому начальник и заместитель скучали за стеклянной перегородкой в ожидании выполнения плана.
   Понимая, как тяжело томительное ожидание, Лыкова – одна из монтажниц цеха, добровольно принявшая на себя полномочия неофициальной секретарши – чисто из сострадания, чтобы начальство не уснуло, дважды до обеда и раз после обеда заваривала крепкий чай и носила его Рыкунову и Крабову в «аквариум», как называли их кабинет. Естественно, что такая забота была не бескорыстна, но в чём тут дело, молодой мастер пока не улавливал и только следил за каждым её шагом. При всей своей сообразительности он никак не мог понять, наблюдая за работой Лыковой, как это при такой болтливости, частых отлучках с рабочего места и природной медлительности ей удаётся выполнять и перевыполнять план. Он работал быстро, но всегда оказывалось, что делал меньше, чем она.
   Вот и сейчас, во второй раз, с обворожительной улыбкой она вплыла за стеклянную перегородку с подносом в руках и внесла свежую, горячую струю в работу руководящего состава. Спустя несколько минут Рыкунов схватился за телефон, откуда-то позвонили, испортив чаепитие. Трубку он поднял с недовольством на лице, но сообщение оказалось приятным, потому что мимика его изменилась на противоположную, он просиял и вслед за этим по селектору раздалось:
   – Торбеев, зайди ко мне.
   Сергей шёл раздраженный и думал: «Только от дела отвлекают. Нет, чтобы самому подойти, сказать, что надо, дорога каждая минута».
   – Торбеев, радуйся, – провозгласил начальник, как только Сергей очутился в «аквариуме». – Сейчас пойдём в бухгалтерию за деньгами. Твою рационализацию оплатили.
   – Надо Степанову позвонить, – напомнил Крабов.
   – А Степанов при чём тут? – не удержался рационализатор: о нём ранее не упоминалось, кроме тех, с которыми он уже примирился.
   Начальник покачал головой неодобрительно.
   – Дотошный ты чересчур… Степанов два раза к директору за подписями ходил, думаешь, так легко протолкнуть твоё предложение? Сто подписей собери и за каждой раз десять побегай.
   В бухгалтерии дотошный мастер, естественно, не мог не обратить внимания на получаемые суммы. Рыкунову выплатили сто рублей за то, что не отклонил рационализацию, его заместителю – сто за то, что не возражал; Степанову – девяносто за то, что два раза сбегал к директору; шести авторитетным лицам – по восемьдесят рублей за авторитет – и самому рационализатору за идею двадцать рублей.
   Распределение вызвало внутренний протест в душе молодого человека, но он постарался подавить его, решив, что сейчас при его затруднительном материальном положении каждый рубль равноценен сотне.
   Начальник и его зам покинули бухгалтерию крайне оживлёнными и Рыкунов, дружески похлопав мастера по спине, подбодрил:
   – Ты молодец, Торбеев, – мыслишь. Если будет еще какая рационализация, подавай – я поддержу.
   – Мы поддержим, – уточнил зам.
   – Да, послушай, Торбеев, хочу услышать твоё личное мнение, – обратился Рыкунов к Сергею, пока они шли по длинному коридору к цеху. – Нам предложили выдвинуть Калинину в депутаты. Передовик производства, нормы выполняет на двести процентов. Будем выдвигать или как?
   – Не будем, и именно потому, что передовик производства.
   – Как это понять?
   – Она передовик здесь, в цехе, быстро и качественно паяет схемы, но она же не передовик в общественной работе. Я не понимаю, почему у нас такое мнение – если передовик производства – обязательно в депутаты. Я считаю – это двойной вред: производство теряет отличного работника, а общественность приобретает плохого администратора, потому что в общественной работе у них обычно – ни навыков, ни склонностей, ни опыта.
   – Что ж, ты, пожалуй, прав, – согласился начальник. – Над этим стоит подумать.
   – Пётр Иванович, хорошо бы сделать заявку на кинескопы, – напомнил Сергей. – У нас до конца года не хватит, я подсчитал.
   – Молодец, думаешь о будущем цеха, вот ты и оформи заявку.
   – Да, и ещё, Пётр Иванович. Я пока паял, мне пришла идея ускорить выпуск блока цветности, достаточно три детали заменить на одну.
   – Ну зачем такое сейчас, в конце месяца, – возразил Рыкунов и даже поморщился. – Перестройка нам может дорого обойтись.
   – Но почему? В газетах как раз упирают на перестройку, – с жаром подхватил молодой мастер. – Мы только в этом месяце отстанем, зато в последующие у нас пойдёт перевыполнение в полтора раза. Вот вам и ускорение.
   – Зачем излишний риск, ради чего? Нет, об этом и не думай, ты молод, тебе просчёты не видны в общем процессе производства, а мне все видно. Я выступаю в свете речей руководителя, мы идём строго по плану и на этом точка.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 [7] 8 9 10 11 12

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация