А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Мастера вызывали?" (страница 4)

   Глава 4

   К себе он вернулся часов в десять вечера.
   Небольшая комната, которую молодой мастер снимал у Дарьи Даниловны, была обставлена скромно и при этом такие предметы, как кровать, стол, старый шкаф для одежды, стул – принадлежали хозяйке квартиры. К его личным вещам относились только телевизор и раскладушка, которыми сразу же по приезду завладел Николай Афанасьевич: на раскладушке он спал и сидел, телевизором – развлекался.
   В этот вечерний час он тоже наслаждался увеселительной программой. Рядом с ним на стуле стоял пустой пузырёк из-под валерьянки и лежала столовая ложка.
   – Ты что, заболел? – спросил сын.
   – Ничего страшного, разволновался что-то, – он приложил руку к сердцу. – Передача интересная, успокаиваюсь. А тебе, между прочим, телеграмма. На кровати лежит.
   Телеграмма оказалась коротенькой: «Вышли денег – Вера». Между бровями молодого человека легла суровая складка, и он устало опустился на кровать.
   – Это что, сестра деньги просит? – поинтересовался отец.
   – Да.
   – Ты, значит, помогаешь?
   – Помогаю. Стипендии не хватает, потому и работаю по вечерам.
   – Правильно, не теряешься, – одобрил Николай Афанасьевич, и тоже, как и Вера, решил обрадовать сына. – Я, пожалуй, пока здесь остановлюсь. У тебя ж всё равно целый день комната пустая: днем ты на работе, вечером – на подработке. Тебе ж без разницы.
   – Оставайся, – задумчиво согласился Сергей. – Только смотри – чтобы не пил и дружков не водил. Квартира не моя, я здесь только комнату снимаю.
   – А где ж хозяйка?
   – Гостит у дочери в Перми. Она занимает вторую комнату.
   – Слушай, дай рублик на сигареты. Свою пенсию я всю по дороге ухлопал, да и что она у меня – сорок рублей всего.
   Сын достал из кармана бумажный рубль и молча сунул отцу в руку. Глаза родителя засветились тусклым светом радости, сделались какими-то заискивающе масляными, речь потекла плавно, многословно и, как почувствовал сын, льстиво-угодливо, и от этого зазвучала пакостно.
   – Я знал, что меня не оставят, отец как-никак. А он всё ж один на белом свете. Попробуй себе другого сыскать – ни за что, потому что чужой он и есть чужой, а родная кровь – завсегда греет…
   Сергею стало неприятно, что-то низменное слышалось в голосе отца, и поэтому он оборвал его:
   – Ладно, смотри телевизор, мне нужно микросхемой заняться.
   Он ушёл на кухню, но поработать толком не удалось: пока собирался с мыслями, в дверях замаячил Николай Афанасьевич с толстой книгой в руках.
   – Послушай, я у тебя давеча нашел хорошие картинки, а вот что написано под ними – не пойму. Час целый читал и так и не понял.
   Сергей взглянул на обложку.
   – Это учебник по английскому языку.
   – Да! – Николай Афанасьевич озадаченно посмотрел на незнакомые слова. – А ты читаешь это?
   – Конечно.
   – И говорить изловчился по-ихнему?
   – Могу.
   – Слушай, научи и меня, – неожиданно загорелся он. – Ты мне по-русски напиши, а я выучу и буду говорить. Уж очень хочется. Здорово, когда по-иностранному трепешься. Никто тебя не поймет, а ты чешешь. Напиши мне, напиши. Я сегодня же начну учить.
   Проснувшаяся страсть Николая Афанасьевича к иностранному языку показалась сыну странной, однако же она обнадёживала, что в нём погибло еще не всё и, возможно, душу его удастся возродить, а точнее – реставрировать или на крайний случай – произвести мелкий косметический ремонт, кое-где подлатав, подправив, подштукатурив.
   Сергей взял лист бумаги и остановился в затруднении:
   – Что бы тебе написать?
   – Ну, что-нибудь такое-эдакое… недлинное.
   «I want some bread», – вывел он крупными буквами первую фразу, но по-русски, и рядом – перевод: «Я хочу хлеба», и вторую фразу: «I like little birds», – что означало: «Мне нравятся маленькие птички».
   – На, двух тебе вполне достаточно, – протянул он отцу.
   Тот взял, медленно, по складам прочёл вслух: «Ай вонт сам брэд; ай лайк литл бёдз» – и остался ужасно доволен своей иностранной речью.
   На лице его отразилось самодовольство и важность, он напыжился, как индюк при виде индюшек и, не отрывая взгляда от притягательных фраз, скрылся в комнате.
   Сергею больше не работалось. Подойдя к окну, он уставился в чёрный провал ночи, где спокойно мерцали серебристые звёздочки. На душе было непонятно почему тревожно. С одной стороны, свалившийся, как снег на голову, отец. Он до сих пор не решил, как быть с ним: признать и забыть прошлые обиды или помочь куда-нибудь устроиться и распрощаться навсегда. С другой стороны, перед глазами маячил смутный профиль недавней знакомой. Что за странная девушка, и почему он не узнал у неё адрес. Но, собственно говоря, зачем узнавать, если у него сейчас в жизни всё так неопределенно. Помимо всего, в мыслях всплыл и пятилетний мальчуган, косившийся из щели чёрным глазом, и он подумал, что клиент остался необслуженным, а последнее у него случалось крайне редко, и поэтому завтра придётся начинать именно с этой квартиры.
   На следующий день сразу после работы он отправился по адресу, где жили Холмогорские. Матери и на этот раз не оказалось дома, и в щель между дверью и косяком выглянул знакомый глаз.
   – Это ты, дядя, – узнал он вчерашнего мастера.
   Дети хорошо запоминают тех, кто делает им добро.
   – Да, я. Можешь называть меня дядей Серёжей. А мамы опять нет дома?
   – Нет.
   – Что же ты ей не сказал, что я приду?
   – Я её не видел.
   – Она не приходила со вчерашнего дня? – удивился молодой человек.
   – Не приходила, – грустным эхом отозвался ребёнок.
   – Значит, ты опять голоден?
   – Да, голоден, – еще грустнее подтвердил он.
   – Подожди меня полчаса, я сейчас.
   Сергей бросился вниз по ступеням. Спустя полчаса он вернулся с пакетом, полным продуктов. Мальчуган терпеливо ждал у двери, и чёрный глаз с любопытством посматривал в щель.
   – Открывай, сейчас мы с тобой пировать будем.
   Женя, косясь на пакет с едой, несколько неуверенно спросил:
   – А ты ничего не уворуешь?
   – Нет, даю тебе слово. Наоборот, это всё оставлю у вас.
   Послышался лязг металла, цепочка, зазвенев, упала вниз, дверь распахнулась.
   Когда Сергей увидел мальчика всего, сердце его сжалось: ребёнок выглядел худым, бледным, на щеках темнели грязные пятна, колготки на нём провисли и болтались так, как будто были на размер больше, рубашонка, вывернутая наизнанку, выбилась из-под колготок и висела чуть ли не до колен.
   Оглядев его со всех сторон, мастер покачал головой:
   – Что это ты, брат, такой растрепанный и рубашку шиворот-навыворот надел?
   – А у меня там пятно, – Женька доверительно отогнул полу рубашки, указав пальчиком на ее лицевую сторону. – Мамка будет ругаться, если увидит.
   – Ладно, подтяни штаны. Сначала поедим, потом всё остальное.
   Он прошёл на кухню – грязную, неопрятную, с грудой немытой посуды в раковине, – достал кастрюлю, отмыл, поставил варить на молоке манную кашу, потом обратился к мальчику.
   – Неси-ка, Евгений, веник, подмети кухню, а потом – комнату. Ты же будущий солдат, а у солдата всё должно быть в порядке.
   – А ты, командир, дядя Серёжа?
   – Да, командир.
   Мальчуган принялся старательно мести пол. Сергей перемыл посуду, навёл порядок и ужинать сели в чистой кухне. При виде вкусно пахнувшей каши глаза ребёнка загорелись восторженным огнём.
   – Какая вкусная. Ты мне ещё дашь?
   – Дам. А что, мать не варит?
   – Ей некогда. Она мне хлеб с молоком даёт и суп иногда варит горячий.
   – Ты мать свою любишь?
   – Люблю. Только она дома бывает редко.
   – Ты в садик ходишь?
   – Нет.
   – А бабушка у тебя есть?
   – Нет, мы с мамой вдвоём.
   Поужинав, вымыв посуду, Сергей, указав на кастрюлю, сказал:
   – Это тебе на завтра. Молоко и колбасу я положу в холодильник, так что завтра голоден не будешь. – Женька довольно засмеялся. – А теперь, брат, снимай рубашку, я её выстираю, чтобы от матери не нагорело.
   Стирка уже подходила к концу, когда дверь в ванную внезапно распахнулась, и на пороге появилась Лариса. От неожиданности растерявшись, Сергей, в фартуке и с мыльными руками, засунутыми в таз, замер. Какое-то мгновенье они молча сверлили глазами друг друга, но вчерашняя спутница расценила его визит по-своему.
   – Выследил, где я живу?… Между прочим, чтобы познакомиться с девушкой, нужно не в тазу плескаться, а принести ей цветы.
   – Мужчина должен приносить в дом не цветы, а счастье.
   – А если то и другое, то лучше. Но хватит болтовни, ни один из вас на это не способен, и мне, между прочим, благодетели не нужны. Выметайся, – она широко распахнула дверь.
   Мальчуган, робко поглядывая на мать снизу вверх, попытался вступиться за «благодетеля».
   – Дядя мне вкусную кашку сварил.
   Но это известие только больше разъярило мать.
   – Мы не нищие. Пусть в столовую устраивается поваром, если так любит готовить. Уходи, – её палец грозно замер в воздухе, указывая в направлении выхода.
   – Ухожу, не волнуйся. – Он медленно снял фартук, повесил на гвоздь, вытер руки и, повернувшись к свирепой хозяйке, подал как бы между прочим совет:
   – Ребенка, мамаша, следует кормить по режиму, а у тебя он как из концлагеря вышел. Все подвалы прошёл.
   Сергей, накинув пиджак, покинул квартиру.
   По пути к следующему клиенту он забежал на почту и выслал сестре телеграфом пятьдесят рублей. Магазины еще работали. Больше всего он любил радиотовары, и сейчас, когда на его пути попалась вывеска «Электроника», он не устоял от соблазна и забежал взглянуть на товары. Постоял у прилавка, полюбовался. Крошечные детали, аккуратно разложенные на витрине, наполняли сердце приятным теплом, ощущением творчества, надеждой на любимую кропотливую работу. Любуясь тёмными, блестящими предметами, он предвкушал, как может создать из них с ювелирной точностью какую-нибудь радиосхему или целый аппарат, а возможно и изобрести что-нибудь сверхновое. От каждой детальки, казалось, так и исходили лучи радости и тепла. В поле зрения попался стабилитрон – элемент редкий и необходимый во всех схемах радиоприёмников и телевизоров.
   «Два рубля шестьдесят копеек», – прочёл он внизу.
   Глаза жадно впились в предмет. Кто бы мог знать, какое искушение, какой соблазн он испытал сейчас при виде этой крошечной детали, соблазн, пожалуй, не меньший, чем у Фауста при виде Маргариты, но меняются времена и меняются предметы соблазна. Однако, перед чем не способна устоять старость и порочная душа, перед тем способна выстоять молодость и нравственность, не поправшая свои идеалы.
   Соблазны никому не чужды, но весь вопрос в том, что одни способны устоять перед ними, возвысясь над пороком, другие, уступая им, постепенно разлагаются до элементарных животных потребностей, забывая о человеческой сущности чувств. Желания присущи и нам, и животным, к человек отличается от последних тем, что животное всегда удовлетворяет свои желания (не удовлетворяет лишь в том случае, если ему мешают), а человек, руководствуясь высшими человеческими понятиями и категориями, отказывается от них сам во имя чего-то другого. Поэтому нельзя не отрицать, что в душе Сергея разлилось жгучее желание – завладеть деталью, чтобы потом с только ему известным чувством радости и благоговения припаять ее к другим деталям, создав нечто новое, совершенное. Но молодой мастер подавил в себе это чувство: в кармане его после того, как он выслал пятьдесят рублей, оставалось всего двадцать. До получки надо было жить целую неделю. Возможно, сам бы он кое-как и дотянул на картошке и чае, но теперь приходилось кормить и отца, поэтому оставалось только вздохнуть и с грустью продолжить путь.
   Сергей с самого начала работы в телеателье не особенно ладил с мастерами, а после того, как в открытую выступил против заведённых порядков, и совсем попал в немилость и, если раньше ему давались плохие заказы, то сейчас и совсем клиенты подбирались победней и проживали один от другого на расстоянии не менее трёх километров. Конечно, он понимал, что делалось это специально, чтобы уменьшить его клиентуру, а следовательно, – и дополнительный заработок, и поэтому не сдавался.
Чтение онлайн



1 2 3 [4] 5 6 7 8 9 10 11 12

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация