А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Мастера вызывали?" (страница 1)

   Людмила Леоновна Стрельникова
   Мастера вызывали?

   Введение


   Эта история произошла в то замечательное время, когда батон белого хлеба стоил двадцать пять копеек, за бутылку «Московской» платили два рубля восемьдесят семь копеек, а красную и черную икру можно было увидеть только на экране, в любимом всеми фильме «Иван Васильевич меняет профессию». Но жизнь протекала стабильно, без потрясений, и народ вдохновенно трудился над построением самого справедливого в мире общества. Поэтому мы не стали ничего менять ни в расценках, ни в человеческих отношениях, а оставили всё так, как было.

   Глава 1

   Возле двери квартиры номер семнадцать на лестничной площадке собралась толпа любопытных. За солидным полотном, обитым коричневым дерматином с золотистыми заклёпками, раздавался совершенно не солидный шум, умаляющий его достоинство. Мало сказать «шум», из-за коричневого дерматина доносилась богатейшая гамма звуков – от женского повизгивания, вскриков, переходящих в раздирающие вопли, до лязганья какого-то металлического предмета, очевидно, сковороды, о что-то твёрдое, возможно, чью-то голову. К ним периодически примешивались глухие удары, вызывающие ассоциацию падения тяжёлых тел на пол. Всё это происходило на фоне беспрерывно гудящего баса, очень напоминавшего по тональности гудок парохода, который включили и забыли выключить. Басу изредка вторил баритон, но как-то неуверенно, затравлено, чувствовалось, что он принадлежит человеку, которому наступают уж если не на горло, то на пятки – это уж точно. Несколько раз слаженное трио прерывалось громкими ударами твёрдых предметов о дверь. Сначала слышался удар, треск затем что-то осыпалось мелкими брызгами у порога.
   – Ваза из чешского хрусталя. А это – пепельница из богемского стекла, – по звуку разбиваемого предмета определяла какая-то дородная дама в домашнем халате, как музыкант по первым тактам определяет музыкальное произведение.
   – Как вы узнаёте? – полюбопытствовал мужчина рядом. Дама в халате с достоинством повела бровью:
   – Я прекрасно знаю все их вещи.
   – Бедняга, не хотела бы я оказаться на его месте, – пожалела баритон худая особа, соболезнующе схватившись за впалую щёку, как будто только что получила по ней хорошую затрещину.
   Шум переместился к самой двери, после чего она распахнулась настежь – толпа отпрянула в сторону, освободив проход на лестницу весьма кстати. Вылетевший из квартиры молодой человек устремился вниз по ступеням с необычайным проворством. Одной рукой он держался за глаз, в другой зажимал чёрный «димпломат».
   Следом выскочил толстяк с галстуком, болтающимся на спине; и всклоченными волосами и, сбросив вниз шарф и шляпу, пробасил вдогонку, не обращая внимания на толпу, жадно ловящую каждое его слово:
   – Если вы действительно мастер, прошу после семи вечера, а в моё отсутствие – не позволю.
   Молодой человек, закутав шею и подбородок шарфом, уткнув нос в воротник синей спортивной курточки и, надвинув шляпу на глаза, быстро зашагал по улице. Ветер мёл навстречу пыль, норовя сорвать с головы шляпу и открыть лицо, но этого ему не удавалось, шляпа сидела плотно, а незнакомец шагал крепко, размашисто. Вновь он остановился на улице Серебрякова перед квартирой с номером двадцать, и, позвонив, бросил давно заученную фразу:
   – Мастера вызывали?
   Старик, открывший дверь, не успел ещё ничего ответить, как он шагнул через порог внутрь, оттеснив хозяина назад, и сразу же стал раздеваться, повесив на торчащий на стене гвоздь курточку, шарф и шляпу.
   Пока он раздевался, старик посматривал на него подозрительно, потом с сомнением переспросил:
   – Ты и вправду мастер?
   – А кто же? – недовольно ответил молодой человек, проходя в гостиную, где на столе в углу стоял телевизор.
   Ответ не убедил хозяина, и он продолжал исподлобья сверлить гостя недоверчивым взглядом.
   – И исправлять поломки, значит, способен?
   – Через двадцать минут будете смотреть концерт, – убедительно заявил молодой человек, берясь за телевизор.
   На какое-то время наступила тишина, мастер погрузился в работу, что-то проверял, переключал, подкручивал.
   Старик вышел на кухню и, вернувшись с молотком в руках, уселся на табуретку, не спуская подозрительного взгляда с гостя.
   Закончив ремонт, тот проверил видимость, экран показывал достаточно чётко, звук был чистым, ясным.
   – Нормально. А вы не верили, – повернулся он к хозяину и попросил: – Дайте-ка сюда молоток.
   – Зачем это? – испугался старик.
   – Табуретку подобью, а то сидите на ней – шатаетесь, как петух на насесте.
   – Сам забью, когда уйдешь.
   – Как хотите, мне на ней не сидеть. Хотел как лучше.
   Мастер вынул из «дипломата» большую отвертку, посмотрел на неё приценивающим взглядом, что-то соображая про себя, но до него донёсся голос старика.
   – Ты мне это брось-ка. Я ведь и милицию могу вызвать, – он боязливо покосился на отвертку. – У меня вон – телефон рядом, и голос звонкий. Ты не смотри, что старый – как закричу, в другом квартале услышат.
   – Вы чего, дедуля, такой нервный? – мастер приставил к телевизору заднюю крышку и прикрутил отвёрткой.
   – Будешь тут нервный, коли с такими физиономиями начнут приходить, – пробурчал дед.
   – С какими это? – на лице подозреваемого отразилось неподдельное удивление.
   – Взгляни на себя, вон зеркало, – указал старик на прихожую, где висело небольшое круглое зеркало.
   Когда молодой человек увидел собственное отражение, то присвистнул:
   – Вот это да! А я и не знал.
   Старик, внимательно наблюдая за ним сбоку, недоверчиво спросил:
   – Что, и вправду не знал?
   – Откуда ж. Утром выходил нормальный, а больше в зеркало не заглядывал.
   – Где ж это так тебя?
   – Производственная травма.
   – Током трахнуло, что ли?
   – Почти что. Придётся замаскироваться, а то ведь в дом не впустят. Правильно я говорю?
   Он вынул из нагрудного кармана зеркальные очки и надел на глаза, прикрыв синяк.
   – Конечно.
   – Удивляюсь, как это вы меня впустили.
   – Растерялся. Не успел дверь захлопнуть, а ты уж и вошёл.
   – Пластырь есть?
   – Сейчас найду.
   Перед следующей клиенткой мастер предстал во вполне приличном виде: в тёмных очках и с пластырем на щеке. Такой вид не только не испугал женщину, но наоборот, даже привлёк особое внимание. Это была холёная домохозяйка, пышная и скучающая без общества и без мужа-начальника, задержавшегося на очередном заседании.
   – Проходите, пожалуйста. Очень рада. Как вы быстро отреагировали, а то пока вызовешь – неделю приходится ждать, да потом месяц ремонтируют. Вы, наверно не очень давно работаете?
   – Да.
   – Оно и видно. Новенькие всегда всё быстро делают, а старые, у которых опыта больше, и делать, казалось, должны бы всё втрое быстрее – наоборот, втрое затягивают. Я это уже давно заметила, – болтала она, пока мастер раздевался.
   – Где телевизор?
   – На тумбочке, проходите сюда. Вам помочь?
   – Нет, я сам.
   Она села здесь же на диване и тоже, как старик, не спускала с него взгляда.
   Молодой человек не выдержал и несколько раздражённо с вызовом проговорил:
   – Можете не беспокоиться, ничего я у вас не украду.
   – А я и не беспокоюсь.
   – Так что же вы на моём лбу дырку протёрли?
   – Интересно следить за вашей работой. Приятно наблюдать, как добросовестно трудится красивый молодой человек. Мой муж, к примеру, уверяет, что вся молодёжь – бездельники, а я вижу противное…
   – Принесите зеркало. У вас есть большое зеркало?
   – Да, конечно. А зачем оно вам?
   – Буду делать сведение лучей.
   Женщина принесла.
   – Встаньте сюда перед экраном и держите зеркало вот так, – он показал – как, а сам, машинально сняв очки и засунув в карман, так как тёмные стёкла мешали видеть изображение, встал за телевизор и, что-то подкручивая сзади, начал наблюдать за изменениями полосок на таблице настройки.
   Клиентка продолжала поглядывать на него с интересом. Но её, как женщину, вполне можно было понять, потому что молодой человек, несмотря на синеву под глазом и белый пластырь на щеке, имел приятную внешность, сочетая в своих чертах мужественность, решительность, способность к действию и глубокую задумчивость. Его глаза отличались от всех прочих странной особенностью – мрачно мерцать. Если у других глаза были тусклы или сияли ярким светом радости, то о его глазах нельзя было сказать ни того, ни другого, потому что они обладали только им свойственной способностью – таинственно мерцать светом неизвестности. В их чёрной глубине постоянно скрывалась мрачноватая самоуглублённость, а лёгкая отрешённость от мира сочеталась с быстрым живым схватыванием всего происходящего вокруг, то есть в нём сочетались две такие малоуживчивые черты – как задумчивость и деловитость. Так что наружность его вполне производила впечатление, поэтому клиентка, чтобы в свою очередь привлечь к себе внимание мастера, держа зеркало, умудрялась сама принимать, как ей казалось, картинные позы: то локоток приподнимет, то головку откинет назад и бросит игривый взгляд, то полную ножку отставит в сторону. Но мастер оценил всё по-своему и сердито предупредил:
   – Не вертитесь, у меня экран прыгает.
   Клиентка недовольно скривила губы, но ненадолго. Минуты через две она снова мягко улыбнулась и хитровато проговорила:
   – Завидую вашей жене, уж ей не приходится пропускать передачи: как телевизор сломается, вы ремонтируете сразу.
   – Я не женат.
   Ответ очень понравился женщине и, расплывшись в счастливой улыбке, она продолжила разведку:
   – Тогда завидую вашей будущей…
   – Всё готово. Можете пользоваться, – строго оборвал он и, быстро написав квитанцию, протянул ей. – С вас три рубля семьдесят копеек.
   – Так быстро и так дешево! – воскликнула женщина. – Да у нас раньше за вызов меньше пятнадцати рублей не брата. – Она протянула ему десятку. – Возьмите за честный труд. Другим отдавала скрепя сердце, а вам – от души, за честность.
   Молодой человек взял десятку, отсчитал сдачу вплоть до последней копейки и, положив на телевизор, сурово произнес:
   – Возьмите. Я хочу, чтобы и другим было также приятно платить мне за честный труд.
   Он вышел в коридор и стал одеваться.
   – Ну, право же, я от чистого сердца, – капризным тоном затянула домохозяйка. – Я вам так благодарна. Ну, хотите – бутылочку коньяка?
   – Не пью.
   – Вот мастера пошли – ничем на них не угодишь и как отблагодарить – прямо теряешься, – запричитала она. – Я же буду чувствовать себя вечной должницей, я же спать спокойно перестану. Мне обязательно нужно вам что-нибудь дать. Ну, хотите – баночку чёрной икры? Для себя оставила, а вам, так и быть, отдам.
   Открыв дверь, уже выходя, он бросил:
   – Съешьте икру сами, она вам больше на пользу пойдёт, – и торопливо застучал каблуками вниз по лестнице.
   Когда мастер спустился уже на этаж ниже, сверху раздалось:
   – А может, туфли лаковые возьмёте, они мужу малы?
   Он взглянул вверх: пухлая рука, свесившись через перила, держала на весу добротные чёрные полуботинки. Женщина умолятоще смотрела вниз. Молодой человек сердито махнул рукой и, перепрыгивая через три ступени, помчался к выходу, а сверху неслось:
   – Я ваша должница, я спать не смогу…
   Выскочив на улицу, мастер поднял воротник и втянул голову в плечи. Ветер усилился. Домой он вернулся поздно и сразу же, войдя в подъезд, начал расстегивать курточку. Всё у него было рассчитано по минутам, поэтому раздеваться он начинал на первой ступени, и когда входил в квартиру, верхнюю одежду оставалось только повесить на вешалку.
   На этот раз, дойдя до последней ступени, он обнаружил на лестничной площадке у своих дверей сидящего на корточках подозрительного мужчину с испитым лицом. Помятый берет на голове удивительно гармонировал с его помятой физиономией. Он курил сигарету и настороженно вглядывался в поднимающегося навстречу юношу.
   – Ты Сергей Торбеев? – поинтересовался он, вставая во весь рост, который, впрочем, оказался невелик: мужчина едва доставал до плеча мастера.
   – Да.
   – Я к тебе. Поговорить надо.
   Сергей открыл дверь, пропустил его вперед и, повесив курточку и шляпу на крючок, предложил незнакомцу:
   – Раздевайся, поговорим на кухне. Я ещё не ужинал. Составишь компанию?
   – Конечно. Я, брат, голодней тебя, со вчерашнего дня ничего не ел.
   Мужчина как-то неловко, одной рукой, разделся, повесил потрёпанную курточку на вешалку и вслед за хозяином прошел на кухню.
   – Сообразим яичницу, чай и консервы, если ты такой голодный. Не понятно только, почему?
   – Деньги кончились. Только и хватило, что сюда доехать, – пояснил гость, присаживаясь на табуретку.
   – Так ты приезжий, – протянул Сергей несколько озадаченно, разбивая яйца над сковородкой. – А я думал – ты ко мне по поводу телевизора пожаловал.
   – На что он мне сдался, у меня и угла своего нет, – криво усмехнулся незнакомец.
   – Что-то не пойму – кто ты и зачем явился, – молодой человек уставился на него вопрошающе.
   – Яичница сгорит, помешай, помешай, – забеспокоился вдруг мужчина, не спуская со сковороды жадного взгляда.
   – Ах, да, да, – хозяин бросился помешивать блюдо, гость неотрывно следил за вилкой. – Готово, – Сергей поставил сковороду на стол, налил по чашке чаю, открыл банку скумбрии в масле и осведомился: – На тарелку выложить?
   – Не обязательно, я привык так, из банки, – гость пододвинул консервы к себе и первым запустил вилку в яичницу. Ел жадно, навалившись грудью на стол, причём и хлеб, и вилку держал одной рукой – левой.
   Когда сковорода наполовину опустела, Сергей напомнил свой вопрос:
   – Так кто же ты?
   Не переставая жевать, с полным ртом, как само собой разумеющееся самым прозаичным тоном он сообщил:
   – Твой отец.
   Насколько для гостя содержание фразы было обыденным и ничего особого не таило, настолько для молодого человека известие прозвучало ошарашивающе и непостижимо, временно оно даже парализовало его, что, кстати, оказалось наруку гостю, потому что пока Сергей, остолбенев, осмысливал услышанное, вглядываясь в незнакомые черты, пытаясь узнать родителя, тот с аппетитом доедал яичницу. Да, в первый момент Сергей именно хотел узнать отца, почувствовать его каким-то шестым чувством, но то, что он видел перед собой, выглядело жалким, ничтожным, не достойным высокого слова «отец», которым назвался незнакомец. Испитое, потемневшее лицо, изрезанное вдоль и поперек морщинами, жёлто-синие мешки под выцветшими глазами, сизый нос, реденькие всклоченные волосёнки. Точно такие же экземпляры в превеликом количестве он видел раньше перед каждым пивным ларьком и каждый, при желании, мог бы набиться ему в отцы.
   Молодой человек долго вглядывался в лицо незнакомца, пытаясь провести аналогию между собой и ним, но не находил ни одной детали, унаследованной им самим, наоборот, обнаруживался полнейший контраст, начиная от роста (Сергей был высоким, стройным, широкоплечим) и кончая внутренним миром. В глазах названного родителя проглядывало нечто низменное, жалкое, нечто роднящее его с животным, желания которого не поднимаются выше удовлетворения естественных потребностей.
   Родитель между тем доел и консервы, вымакал хлебом остатки и, подняв, наконец, глаза на сына, спросил, как будто между ними не было долгой паузы:
   – Ну что, не веришь?
   – А как докажешь, что ты – мой отец?
   – У тебя фамилия Торбеев, и у меня на паспорте такая же. У тебя отчество Николаевич, а меня кличут Колькой, – он вытянул вперёд левую руку, где между большим и указательным пальцем было вытатуировано «Коля» и рядом – сердце, пронзённое стрелой.
   Сергей приподнял брови и заключил несколько иронически.
   – Да, доводы вполне убедительные.
   – Ты не смейся, лучше чаю наливай, – напомнил новоиспечённый папаша.
   – Ах, да, конечно, – спохватился сын и протянул руку к чайнику.
   – Между прочим, я помню, как звали твою мать, хотя с тех пор, как мы с ней расстались, пролетело двадцать годков. Екатериной её звали. Когда мы распрощались, твоей сестре исполнилось два месяца, а тебе – шесть лет. Не сошлись мы с матерью во взглядах на некоторые вещи: она любила белый хлеб, а я чёрный, она обожала чистые полы, а я забывал снимать туфли, даже ложась в кровать… Но дело прошлое, чего вспоминать. Мать-то давно померла?
   – Семь лет назад.
   – А сестра где? Небось, замуж выскочила?
   – Нет. Учится в институте.
   – Ишь ты, все в учёные лезут, знания – свет. Всем свет подавай, а отец в темноте оставаться должен, – заворчал он недовольно. – Я из-за твоей матери горя хлебнул немало, намыкался по свету. Она мне всю жизнь испортила…
   – По-моему, ты ей испортил, а не она тебе, – недовольно заметил сын.
   – Я не мог испортить. Я ей вас оставил, родных людей, а сам скитался среди чужих, думаешь, легко без своего угла-то? Нет, твоя мать мне всю жизнь смазала, не встреть её, совсем бы всё по-другому устроилось. А так – наскитался, намыкался, руки вон лишился, – он кивнул на правую, висевшую плетью.
   – А что с рукой?
   – Парализовало, на нервной почве. Еле отошёл, чуть концы не отдал.
   – Не на нервной, а наверно, на неверной почве. Любил много лишнего выпить, – уточнил Сергей.
   – Поживёшь с моё, посмотрю, что от тебя останется. Налей-ка мне еще кружечку, да покрепче.
   Сын налил полную и поинтересовался:
   – Так зачем же ты ко мне явился?
   Гость шумно отхлебнул несколько глотков и, прищурясь, начал с присказки:
   – Ты вот знаешь, как поступает цыган, если остаётся один?
   Сын неопределённо повёл бровями. Отец поучающим тоном продолжил:
   – Если у цыгана умирают все родные, и он остаётся один, то едет в любой табор, и табор его принимает и заботится, как о родном, до конца его дней. Я тоже поступил, как цыган, у меня никого не осталось, и я приехал к сыну, буду жить у тебя. Ты же мне всё-таки родня, и знаю – мать тебя воспитала должным образом, не посмеешь отца-инвалида на улицу выкинуть, как собаку. Мне, может, и жить-то осталось года три. Вот – парализовало и не отходит, и сердце хватает, – морщины его приобрели унылые очертания, голос сделался страдальчески-тоскливым, в выцветших глазах расплылась пьяная слезливость, обычная, очевидно, для его прошлых состояний. Сизый нос от чая разгорелся и расцвёл до фиолетового цвета.
   Сергей смотрел на него и так отчётливо представлял, каков он в нетрезвом виде, как будто видел его много раз наяву. Ему уже мерещились помутневшие и омерзительные в своём животном выражении безмыслия пьяные глаза, красно-синее отталкивающее лицо и пьяный бред вперемежку с ругательствами. Иногда бывает достаточно одного штриха в поведении человека, в жесте, во взгляде, чтобы увидеть всего его или то основное, главное, что является наиболее характерным для него на протяжении всей предыдущей жизни. И слезливая жалоба отца, словно молния в ночи, высветила всю его прежнюю жизнь, гнусную, мелочную, паразитическую; обнажила, как гнойную язву, и Сергей ужаснулся всей его мерзости и низости. Впечатление было утроено чувством того, что это относилось к родному человеку, более того – отцу, который должен бы служить ему примером, обязан бы учить его жизни. Внутренне он содрогнулся только оттого, что находится рядом с этим убожеством, исковеркавшим собственную жизнь, жизнь матери и сделавшим трудными юношеские годы родных детей. Перед ним сидел человек, виновник всех их бед, человек, которого он не раз проклинал и ненавидел в детстве, и презирал сейчас. Он всегда мечтал отомстить ему за мать, за сестру, за себя. И слезливость отца пробудила в душе не сострадание, а жгучую ярость, так и хотелось вскочить, плеснуть горячим чаем ему в красную физиономию, в слезливые поганые глаза и пинком спустить с лестницы, но он сдержался, совладал с собой в самый первый, самый критический момент, только сжал крепче зубы, встал, налил себе чаю и залпом выпил, а отец тянул жалобным тоном, как за бутылкой водки со своими собутыльниками:
   – Я одной ногой в могиле стою, а умирающим всё прощается. Настрадался за свою жизнь, намучился. Думаешь, если я один жил – мёд ложками хлебал? Нет, горюшко я хлебал, и так и не расхлебал. Во мне же живого места не осталось: у меня и сердце никуда не гоже, и желудок, и зубов нет, и рука не работает, того гляди нога совсем откажет, – голос его сделался совсем плаксивым и в мутных глазах заблестели настоящие слёзы, но они вызывали не сочувствие, а отвращение. – Намучился я, – канючил он. – Врагу своему не желаю такую житуху. Всё прошло, ничего не вернёшь. Легко ли, думаешь, вот так, в конце, остаться ни с чем. Стоять перед могилой, а позади – пустота. Душа переворачивается, как подумаешь, что ни одна собака на могилу не придёт, добрым словом не помянет. Эх, горькая моя жизнь. Слушай, у тебя выпить не найдётся… за горемычную судьбу мою? – спросил вдруг он совсем по-другому, не плаксиво, а как-то по-деловому обыденно и как будто вскользь, но так реально прозвучал его голос, что прочее показалось фальшивой нотой, и Сергей даже удивился такой мгновенной перемене тона и ответил резко, с неприязнью:
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация