А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Осенний призрак" (страница 8)

   12

   Что ты хочешь знать обо мне, Малин Форс?
   Я могу рассказать о себе все, если ты будешь достаточно внимательна. Я знаю, ты различаешь голоса, не различаемые другими, то беззвучное бормотание, являющееся мудростью, а может, и истиной.
   Я не жесток. И никогда не был таким. Но, тем не менее, я верил в жестокость, видел, что она дает мне. Конечно, это делало меня одиноким, но я предпочитал думать, что мое одиночество – это мой личный выбор.
   Мне никто не нужен. Я не могу ни с кем жить. Я не боюсь одиночества.
   Так я воображал себе.
   И вот автомобильная дверца захлопнулась.
   А теперь над моим лицом застегнули «молнию», и в одну секунду все потемнело. Но потом мир снова распахнулся передо мной. Несложный и красивый, такой, каким он никогда раньше не был, и я вдруг почувствовал, что моя вера в жестокость была ошибкой.
   Я ошибался, подумал я. Ты ошибался, Йерри Петерссон.
   И вот мы мчимся вперед, «Скорая» и я, проклинающий самого себя, лежащего в черном пластике на койке и то и дело подскакивающего в такт колесам, катящимся по усыпанной гравием дороге, ведущей в лес.
   Я здесь, внутри. В черном и холодном пластике.
   Я здесь, наверху. Высоко в небе, и гляжу отсюда на Скугсо, на Малин Форс и Сакариаса Мартинссона. Полицейские, съежившись, пересекают замковый холм и направляются к автомобилю Малин. Там Хови, он уже перестал лаять и высунул от жажды язык.
   Я вижу старика Фогельшё в своей квартире.
   Что ждет этих людей, всех вместе и каждого в отдельности?
   Я могу узнать, если захочу.
   Но вместо этого я ускользаю в иные пространства, вижу себя самого, путешествующего, почти как сейчас и в то же время совсем по-другому: тело на носилках, а в нем боль, которой я не чувствую в своем настоящем.

   13

   Линчёпинг, Берга, 1972 год и далее
   Каждый раз, чувствуя боль, мальчик удивляется, а это происходит, когда машина «Скорой помощи» накреняется по какой-либо причине. Тогда его сломанная голень с наспех наложенной шиной стукается о край носилок, доводя до его сознания, что у него есть память, а это не всегда хорошо. Именно память сейчас причина его боли, более сильной, чем та, которую он когда-либо испытывал в жизни, и он осознает это. Эта новая боль есть сумма всех его прошлых страданий, и он вдруг понимает свою мать, но отец остается для него загадкой, потому что терзания души постичь невозможно.
   Ни отец, ни мать не поехали с ним на «Скорой помощи». Он видит, как его собственное беспокойство отражается на лице приветливого человека, сидящего рядом с ним и гладящего его по волосам и повторяющего, что все будет хорошо. В тот июньский день открылась экологическая конференция ООН, первая в своем роде, а на Юго-Восточную Азию продолжали сыпаться бомбы.
   В доме в Берге нет лифта. Их квартира находится на втором этаже, и мальчик знает, что маме тяжело подниматься по лестнице, что ей больно, всегда больно. Но ему неизвестно, что ее коленные суставы давно уже заблокированы ревматизмом, что она уже просила докторов местной больницы увеличить дозу кортизона, но они отказали ей. «Терпите, – ответили они. – Мы ничем не можем помочь».
   Она так устает, что ничего не в силах сделать для него за те несколько часов после того, как бабушка забирает его из школы, и до того, как отец возвращается после смены в монтировочном цеху.
   Мальчик идет, как по канату, по узким перилам балкона, а розовая клумба внизу, на расстоянии пяти метров, выглядит мягкой, со всеми своими цветами, красными и розовыми, пылающими на фоне фланкирующих ее фасадов постройки пятидесятых годов, на фоне неухоженного газона. Работники парка обыкновенно отдыхают на нем за своим утренним «Пилснером», передавая по кругу бутылку.
   Он не боится. Стоит испугаться – упадешь.
   Мать зовет мальчика из кухни, слишком усталая, чтобы подняться со своего стула, который с трудом подтащила к плите, где доспевает гороховый суп, мясо с укропом или голубцы. Она кричит с беспокойством и даже со злобой: «Сойди с перил! Ты разобьешься насмерть!»
   Но мальчик знает, что он не разобьется насмерть и не упадет.
   «Я расскажу папе, он задаст тебе трепку, когда вернется».
   Но папа никогда не задает сыну трепку, даже пьяный, потому что тогда тот легко может от него убежать. Вместо этого, когда он трезвый, закрывается с мальчиком в спальне и шепотом велит ему кричать, как будто его бьют. И это их общая тайна.
   Во дворе, в песочнице сидят двое ребят, а старшая сестра Йоййе качается на единственных целых качелях. Все трое смотрят на него без страха, с уверенностью, что ему удастся дойти до конца.
   Но тут в квартире звонит телефон. Мальчик хочет ответить, как обычно, и забывает, что стоит на перилах. Верхняя часть тела наклоняется сначала в одну, потом в другую сторону. Он думает о том, что, может, это звонит бабушка, собиравшаяся взять его в деревню на выходные, да так и не вспомнившая об этом. И вот узкие перила выскальзывают из-под его ног.
   Мальчик слышит, как кричит мама, а потом сестра Йоййе. Потом видит дом и синее небо начала лета. Потом розовые кусты врезаются в тело, он чувствует, что сильно ударился ногой – и боль обжигает его. Он пробует пошевелиться, но ничего не выходит.
   И вот последствия.
   Доктор накладывает гипс до самого бедра, чтобы он не мог пошевелиться, и увеличивает маме дозу кортизона, чтобы она заботилась о нем. Папа достает из подвала детскую коляску, чтобы возить мальчика в магазин «Консум», в центр, а люди вокруг глазеют на него, как на младенца.
   После гипса он бегает быстрей, чем раньше.
   Теперь он знает, что означают эти пакеты. Держится подальше, когда они появляются, и сердитые слова отца все реже и реже достигают его ушей. Он, Йерри, на сотню шагов впереди всех. Тем не менее время от времени он ищет объятий отца, хотя знает, что они могут сомкнуться вокруг него, словно волчьи челюсти, что сильные папины пальцы могут быть похожими на лезвия газонокосилки, вонзающиеся в его тело, что его слова могут резать, будто отточенная бритва: «Ты, как видно, ни на что не годишься, мальчик».
   В самом конце лета, в самые последние для него недели в детском саду ему предстоит пройти тест.
   Вспомни, чего не хватает на картинке? Как связаны между собой эти предметы? И вот он понимает, что значит «быть годным» и какое восхищение вызывает у людей тот, кто неожиданно оказывается таковым. Но взгляд, огромные, как глыбы, глаза, – по-прежнему непревзойденное средство получить то, что хочешь.
   Фрёкен видела результаты теста в детском саду. Она с надеждой в голосе называет его имя в первый день школьных занятий. Но потом, прочитав в документах его адрес, разочаровывается, и плечи ее опускаются. Каких только проблем не сулит мальчик из Берги, да еще с головой!
   Он считает быстрее всех, пишет лучше всех. У него самая высокая скорость чтения. Он тянет руку, когда никто больше не знает ответа. В то же время мальчик видит, что вызывает у фрёкен отвращение, хотя и не понимает почему. Ведь он не замечает грязных пятен на своей одежде, немытых ушей, слишком длинных и нечесаных волос, дырок на рубашке. Но он пускает в ход свои глаза, и что-то происходит на третий год. Она становится его защитником, берет его под опеку, понимает, кто он есть на самом деле и кем может быть.
   Вечерами он пропадает на улице. Потом тайком проникает в дом, но иногда папа не спит.
   И он делает то, что его папа, быть может, хотел бы делать по вечерам, вволю напившись вина и пива, но никогда не решается: он бьет, когда считает, что это нужно. Он бьет тех, кто становится у него на пути. Он бьет ректора – и мама с бабушкой находят в себе силы прийти в школу.
   И он продолжает учиться в своем классе.
   «Огромный талант», – говорит фрёкен.
   Мальчик бьет, когда никто не видит, выбивает из себя все чувства, те безымянные чувства, которые никуда не ведут, а только водят по кругу: двор в Берге, начальная школа в Онестаде[23], квартира – две комнаты с кухней и бабушкин дом, так на нее не похожий. И быстрые ноги беспокойно барабанят по земле, словно спрашивая: для чего он, этот мир, нужен?

   14

   «Скорая» с изрешеченным телом Йерри Петерссона медленно движется в сторону леса, словно стараясь не разбудить или не потревожить мертвеца. Собака в машине лает ей вслед, прыгая на стекло.
   Стоя на склоне замкового холма, Малин Форс видит, как раскачиваются на ветру зеленые фонари, как их напоминающий о лесе свет добавляет этому серому дню мрачности. На поляне в кучах перегноя то тут то там мелькают яркие осенние листья, словно сложенные бумажки с красочными детскими рисунками. А голые кроны возвышающихся над холмами деревьев, кажется, с любопытством смотрят удивительный спектакль сегодняшнего дня и машут ветвями под порывами ветра, будто прощаясь.
   Вопросы те же, что и всегда в начале расследования. Малин задает их себе и знает, что это же делают и другие члены разыскной группы.
   Как разобраться во всем этом?
   Что случилось?
   Кем ты был, Йерри Петерссон? Ответ на вопрос, откуда явилось насилие, всегда надо искать в жизни убитого и в его смерти. Что за механизм запустило в движение его возвращение в эти места? Он прожил здесь целый год, но порой зло пробуждается медленно.
   И вот, кажется, лес перед ней расступается, деревья расходятся, и зияющая пустота между стволами наполняется мраком, кишащим бесформенными существами. Малин слышится голос: «Я буду летать здесь тысячи лет, я буду господином над этими землями».
   «Спаси меня! Я очень виноват, но спаси меня, дай мне прощение!»
   А потом тот же голос спрашивает шепотом: «Почему я стал тем, кем я стал?»
   Женщине видятся бледно-желтые змееныши, извивающиеся у нее под ногами. Она топчет их, но они не исчезают.
   Малин зажмуривает и снова открывает глаза.
   Змееныши и существа пропадают. Обычный осенний лес, удручающе серый. Под ногами гравий. Что это было? Тем не менее она не чувствует страха. «Я схожу с ума или просто слишком много пью и нервничаю?» – спрашивает себя Малин. А потом она думает о том, что здесь всего лишь несколько часов назад один человек в ярости зарезал другого.
   Кто-то убил Йерри Петерссона.
   Она снова включает мобильник, выключенный, как только она оказалась здесь. Два пропущенных звонка, оба от Туве, но сообщений нет. Я должна, должна перезвонить ей сейчас же.
   Собака замолчала. Должно быть, легла на заднем сиденье.
   – Малин, Малин!
   Она узнает голос Даниэля Хёгфельдта. Он зовет ее с водительского места репортерского автомобиля «Коррен».
   Ей хочется показать ему средний палец, но вместо этого она кивает ему.
   – Что ты можешь мне предложить? – У него живой, заинтересованный голос.
   – Забудь об этом, – отвечает Малин.
   – Ведь он убит, так? И это Петерссон.
   – Ты узнаешь об этом позже. Карим наверняка соберет пресс-конференцию.
   – Ну пока, Малин!
   Женщина кивает, а Даниэль улыбается, тепло и приветливо. Именно той улыбкой, какая ей сейчас нужна. Это так заметно?
   Даниэль написал статью о Йерри Петерссоне. Может, он что-нибудь еще знает? Но я не буду спрашивать его сейчас, мне нужно многое проверить.
   Когда Малин переехала к Янне, она думала, что любовных свиданий с Даниэлем больше не будет. Он позвонил ей однажды вечером, когда она садилась в машину, чтобы отправиться домой после тренажерного зала в подвале полицейского участка, где выжала из себя все соки и тем не менее чувствовала, что телу этого недостаточно, чтобы успокоиться.
   – Ты можешь приехать?
   Через десять минут она лежала голая в его постели в квартире на Линнегатан.
   Они не сказали друг другу ни слова. Ни в тот раз, ни в следующий, ни потом. Он просто брал ее с той силой, на какую было способно его тело, а она отдавалась ему. А потом они оба кричали и смотрели друг на друга, словно спрашивая: что это такое? Что мы делаем? Чего нам не хватает?

   Даниэль Хёгфельдт глядит на Малин и волей-неволей задается вопросом: почему она такая измотанная? Настолько измотанная, что еще чуть-чуть, и она потеряет всю свою сексуальность.
   Он хотел, чтобы она видела в нем нечто большее, чем просто тело, но, кажется, напрасно. Похоже, Малин плохо думает о нем, полагая, что ему нужна только информация о расследовании. На самом деле он хочет быть ближе к ней.
   «Она снова съехалась со своим бывшим мужем. Но хорошо ли им вместе, если ей по-прежнему нужен я? Совершенно очевидно, что она плохо себя чувствует. Но стоит мне только попытаться что-нибудь сказать, как она тут же развернется на сто восемьдесят градусов и уйдет под любым предлогом».
   Даниэль откидывается на сиденье. Видит, как лысый полицейский, которого, насколько ему известно, зовут Харри, подходит к Малин.
   Даниэль закрывает глаза. Он готов разыгрывать из себя отчаянного репортера, когда хочет выжать из других то, что ему нужно.

   Малин и Харри приближаются к автомобилю, и собака поднимается на заднем сиденье. Она бросает нетерпеливый взгляд на миску с водой в руке Харри, виляя обрубком купированного хвоста. Но стоит им открыть дверь, как собака спрыгивает со своего места, садится на пол за водительским сиденьем и как будто чего-то ждет. Харри ставит перед ней миску, и она принимается громко лакать.
   – Мы отвезем ее Бёрье, – говорит Малин.
   – О’кей, – соглашается Харри.
   Он садится за руль, а Малин устраивается рядом.
   Собака скулит сзади.
   Малин вспоминает обнаженное тело Даниэля Хёгфельдта.
   «Чего мне не хватает?» – спрашивает себя она.

   На краю дороги, ведущей к Скугсо, неподалеку от поворота на Линчёпинг, стоит дом, выкрашенный красной фалу[24]. Лес и пашня вокруг напоминают большой сад. Малин и Харри останавливаются здесь на пути в город: внутренний голос говорит Малин, что они должны побеседовать с тем, кто живет в этом доме, что это дело не стоит доверять полицейским в форме.
   – С собакой все будет в порядке.
   Форс подносит к двери сжатую в кулак руку. Но прежде чем рука успевает достигнуть своей цели, дверь открывается.
   Малин отскакивает назад, Харри бросается в сторону. Они видят направленное прямо на них дуло охотничьего ружья, его держит в руках низенькая седая старушка.
   – Ну и кто вы? – кряхтит она.
   Малин продолжает пятиться, замечая краем глаза, как Харри нащупывает свое оружие.
   – Тихо, тихо, – успокаивает старушку женщина. – Мы из полиции. Позвольте, я достану свое удостоверение.
   Старушка смотрит на Малин и, похоже, узнает ее.
   – Вас я видела в выпуске новостей, – говорит она, опуская ружье. – Входите. Прошу простить меня, никогда не знаешь, с кем столкнешься в этих краях.
   В автомобиле снова залаяла собака.

   – Верхнюю одежду снимите в прихожей. Кофе? Сейчас время обеда, но мне нечего предложить вам.
   Хозяйка, назвавшаяся Линнеей Шёстедт, приглашает их пройти на кухню.
   «Глядя на нее, я чувствую себя просто развалиной», – думает Малин, у которой при упоминании об обеде к горлу подступает тошнота.
   Старуха кладет ружье на деревенский стол, стоящий на желто-зеленом, очевидно домотканом, тряпичном коврике. Старая плита из Хюскварны[25]. На стенах коллекционные тарелки.
   Запах старости, кисловатый, но не сказать что слишком неприятный, и острое чувство того, что время всегда возьмет свое, как бы человек ему ни сопротивлялся.
   – Присаживайтесь.
   Старуха уже забыла об инциденте с оружием, но у Малин в жилах все еще пульсирует адреналин, а одежда Харри до сих пор мокрая от травы, в которую он упал при виде направленного на него дула. Они смотрят, как Линнея ставит на огонь старый кофейник и достает чашки с голубыми цветочками.
   – Вам не следует встречать людей с оружием в руках, – замечает Харри, усаживаясь за стол.
   – Я уже сказала: никогда не знаешь, с кем столкнешься.
   Малин устраивается на неудобном деревянном стуле.
   – Вы имеете в виду что-то конкретное? – уточняет она.
   – Кто знает, на что способны злые люди. Ведь что-то уже, должно быть, случилось, раз вы здесь.
   – Да, – отвечает Малин. – Йерри Петерссон, новый хозяин Скугсо, найден мертвым.
   Линнея Шёстедт кивает.
   – Убит?
   – Скорее всего, – отвечает Харри.
   – Я не удивлена, – говорит старуха, разливая кофе. – У меня нет никакого хлеба, я толстею от него, – добавляет она.
   – И вот нас интересует, не заметили ли вы чего-нибудь необычного вчера, нынешней ночью или сегодня утром?
   – Утром, – отвечает Линнея, – я видела, как Линдман и Юханссон проезжали в сторону замка. Где-то в половине восьмого.
   Малин кивает.
   – И больше ничего?
   Малин делает глоток кофе, натурального и такого крепкого, что волосы на затылке встают дыбом.
   – Старый человек, вроде меня, – продолжает Линнея Шёстедт, – не всегда уверен в том, что то, что он видел или чувствовал, действительно происходило, а не пригрезилось ему. Насчет Юханссона и Линдмана я знаю точно, потому что тогда я пила свою первую чашку кофе. Но что касается того, что я видела до этого, не совсем…
   – То есть вы что-то видели и до этого, Линнея?
   Малин изо всех сил старается выглядеть серьезной, как будто придает виденьям старухи большое значение.
   – Мне показалось, я видела черный автомобиль, направлявшийся к замку, лишь только начало светать. Но я не уверена. Иногда мне снится, что я поднимаюсь с постели. Может, так оно было и на этот раз.
   – Черный автомобиль?
   Линнея Шёстедт кивает.
   – Какой именно? Марка?
   – Кажется, «Универсал». Он был большой. Я никогда не интересовалась марками автомобилей.
   – Вы арендуете землю у замка? – спрашивает Малин.
   – Нет, слава богу. Мой отец выкупил дом у Фогельшё в пятидесятые годы. Я переехала сюда двадцать лет назад, когда он умер.
   – Что вы знаете о Петерссоне?
   – Он здоровался, завидев меня. Приятный молодой человек, даже если он не всегда бывал таким. Я слышала о его делах с тем Гольдманом и о прочем…
   – Гольдманом?
   – Да, Йохеном Гольдманом. Тем, который надул то финансовое предприятие в Стокгольме на многие сотни миллионов, а потом уехал за границу. У них вроде были какие-то совместные дела, я читала об этом в Сети. А вы ничего не знаете, констебли? Этот Гольдман, должно быть, жуткий тип.
   – Жуткий? – переспрашивает Малин.
   Линнея Шёстедт не отвечает, только едва заметно качает головой.
   «Обидно, – думает Форс, – когда тебя обскакивает восьмидесятилетняя дама». Конечно, Гольдман фигурировал в той статье Даниэля Хёгфельдта, но в ней речь прежде всего шла о Петерссоне, о его планах на замок и о том, что он, можно сказать, выгнал Фогельшё из их родового гнезда.
   Тем не менее Малин запомнила имя Йохена Гольдмана и то, что он надул котирующееся на бирже предприятие при помощи одного французского графа; что скрывался за границей в течение десяти лет, пока не истек срок давности его преступления, снискал внимание средств массовой информации и издавал книги о своей жизни в изгнании. И никто на их встрече в замке не придал значения связи между финансовым мошенником и убитым.
   Странно. Хотя, вероятно, расследование сейчас только набирает обороты, и пути его пока туманны, как осенний пейзаж за окном.
   – Что вы делали сегодняшней ночью? – спрашивает Малин с раздражением в голосе.
   – Инспектор полагает, что я причастна к смерти Петерссона?
   – Я ничего не полагаю, – говорит Малин. – Просто ответьте на мой вопрос, будьте добры.
   – Я вернулась домой на такси из Линчёпинга часа в четыре утра, вы можете это проверить. Ночью я была у Антона, моего любовника из Валлы[26]. Я дам вам его телефон.
   – Спасибо, – говорит Харри, – но это вряд ли пригодится. Вам больше нечего нам сообщить?
   Старуха щурит глаза. Открывает рот, словно хочет что-то сказать, но не говорит ни слова.

   Харри собирается заводить машину. Он только что приласкал собаку, поговорил с ней, успокоил, после чего она снова улеглась на пол. Кажется, ей не доставляет удовольствия смотреть в окно на леса и пастбища.
   «Мой мозг плохо работает, – думает Малин. – Он хочет спирта».
   Гольдман причастен к крупнейшему финансовому скандалу в истории страны, и ему удавалось скрываться, пока не истек срок давности преступления. И с этим типом у Петерссона были дела. Коллегам предстоит многое проверить, в комнатах замка горы бумаг, а когда речь идет о расследовании убийства, полицейские могут брать все, что им требуется, и не спрашивать никакого разрешения. С кем мог еще быть связан Йерри Петерссон, если он имел дело с Гольдманом?
   Малин смотрит на подернутые туманом поля, леса и дорогу. Тысячи переходящих друг в друга оттенков серого цвета. Ветер достаточно сильный, и намокшие листья кружат над черно-зеленой землей, словно тяжелые хлопья медного цвета, блуждают туда-сюда, похожие на металлические звезды на фоне слишком низкого неба. А поодаль, на склоне холма, темно-красная листва лежит рядами, напоминая кровавые ручейки на теле Йерри Петерссона.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация