А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Осенний призрак" (страница 25)

   37

   Что ты болтаешь, Йохен?
   Что ты такое рассказываешь ей об аварии? Я не помню никакой вечеринки в Пунта-дель-Эсте. Или все-таки я ее помню?
   Я вижу, как ты стоишь на террасе возле своего нового замка и смотришь на море.
   Конечно, я хотел выдать тебя.
   Чтобы все было как в ковбойском фильме, где актер Джон Уэйн убегает от апачей где-нибудь в горах на границе между Техасом и Мексикой.
   Но сейчас я улетел от тебя, Йохен, оставив тебя наедине с твоими проблемами, от которых ты пока не можешь уйти.
   Плавай же в своем черном сверкающем замковом рву.
   Ты должен знать одну вещь: там, где я сейчас нахожусь, нет суеты, только любопытство и страх и еще тысячи разных чувств, но я пока не могу дать им названия. Теперь мне не нужно держать других на расстоянии, окружать себя рвом. Наконец я свободен от стыда и тревоги.
   Вероятно, в отличие от тебя, Малин?

   Форс возвращается в номер. Здесь жарко и пахнет плесенью. Кондиционер включается автоматически, когда она заходит. Малин раздевается догола и ложится на постель. Она мечтает об отеле с бассейном, наполненном прохладной водой, глядя на влажные серо-зеленые пятна на потолке и ожидая, когда Харри возьмет трубку.
   Четыре часа. Он должен ответить.
   Наконец в трубке раздается голос Мартинссона.
   – Малин? Что ты делаешь? Как дела?
   – Я лежу в самом грязном из всех гостиничных номеров, которые когда-либо видела в жизни.
   – Как там погода?
   – Солнце. Жара.
   – Ты встретилась с Гольдманом?
   – Да.
   – Ну и?
   Из соседнего бара раздается крик, а потом кто-то включает танцевальную музыку на всю громкость.
   – Дискотека?
   – Притон, – отвечает Малин.
   – Экзотика! – восхищается Харри.
   – Гольдман утверждает, что это Йерри Петерссон вел машину в ту новогоднюю ночь, а не Юнас Карлссон, вот что я хотела тебе сообщить. Якобы Петерссон был пьян и уговорил своего товарища сказать, что за рулем сидел он, чтобы уйти от ответственности.
   Харри молчит.
   – Это черт знает что, – говорит он наконец. – Ты веришь ему? Может, он водит нас за нос?
   – Не знаю. Но мы должны проверить. Надавить на Юнаса Карлссона. – Тут до Малин доносится еще один крик со стороны бара. – Вы уже говорили с ним?
   – Да. Якобссон и Экенберг. Но теперь, по-видимому, им снова придется его навестить.
   – А что Фогельшё?
   – Они утверждают, что плохо помнят эту катастрофу.
   – Они помнят, – говорит Форс. – Можешь в этом не сомневаться.
   Малин думает о том, что Гомес только что предлагал ей выпить пива, а она отказалась, несмотря на то что ей страшно хотелось.
   Она еще держится.
   – Вальдемар и Юхан допросят Юнаса Карлссона еще раз в связи с вновь открывшимися обстоятельствами дела, – продолжает Харри. – Теперь нам еще предстоит допросить родственников тех, кто находился в машине. Что если Юнас Карлссон шантажировал Петерссона? А если кто-нибудь из родственников пострадавших узнал всю правду, могло произойти все что угодно. Сорок ножевых ранений!
   – Поговорите с Фогельшё, – напоминает Форс.
   – Непременно, – отвечает Харри. – Кто знает, какие сюрпризы готовит нам еще эта семейка… Ты звонила Туве?
   «Не твое дело, – думает Малин. – Я не звонила дочери, потому что у нее были уроки».
   – Не будем об этом, – она слышит, как недовольно звучит ее голос. – Прости, – поправляется она.
   – Успокойся, Малин, – продолжает Мартинссон. – Но ты должна понимать, что никакая работа не может быть важнее твоей дочери.
   «Закрой рот, Харри», – думает Малин.
   – Стучат в дверь, – говорит она. – Горничная, наверное. Пока.
   Полицейский кладет трубку.
   Никто не стучал, она просто хотела закончить разговор.
   «Йерри, – думает Малин. – Если только это ты сидел за рулем той ночью, значит, ты положил правду в маленький черный сейф и выбросил ключ, так? И достал его только для того, чтобы похвастать на новогодней вечеринке перед Йохеном. Я никогда не открываю своих тайн, потому что не знаю, что из этого может получиться и в чем, собственно, состоят мои тайны. А ты, Йохен, и не хочешь знать, в чем состоят твои. Тебе приятно верить, что можно управлять всем на свете и что мир подчиняется твоей воле».
   Малин закрывает глаза, однако тело ее никак не желает успокаиваться.
   «Я устала быть грустной, – думает она, – злой и испуганной. Отчего у меня такой же взгляд, как и у Катарины Фогельшё?»
   Скоро ей предстоит встретиться с родителями. Гольф. Свинг. Взмахи клюшками. Самое отвратительное из всех видов безделья.
   «Это дело, – думает она, – словно по спирали, затягивает меня куда-то к самому внутреннему из моих годовых колец».
   Малин уснула. Она лежит, сомкнув руки вокруг головы, беспомощная, словно ребенок, инстинктивно чувствующий, что мама всегда будет рядом. Ей снится мужчина в костюме, который сидит на стуле модного дизайна за письменным столом из красного дерева в комнате с большими окнами, выходящими на оживленную улицу. Мужчина одет в серый костюм, лица его Малин не различает. Он разговаривает с ней. Она хочет, чтобы он замолчал, но не знает, что ей нужно для этого сделать.
   «Ты лежишь здесь, на кровати, – говорит он, – в этой убогой комнате, и в глубине души хотела бы провести в таком положении целый вечер и ночь. Но ты знаешь, что придется проснуться, подняться с постели и принять душ. Стряхнуть с себя все свои чувства, прежде чем возьмешься за дело.
   Ты прибыла сюда, на этот остров, застроенный виллами и лачугами, чтобы выведать мои тайны, узнать, как появились на моем теле все эти ножевые ранения. И за это я благодарен тебе.
   Но еще больше, чем мои, тебя интересуют твои собственные тайны. Ты надеешься узнать их сегодня вечером у своих родителей, не так ли? Не жди от них слишком многого, Малин. Не лучше ли тебе было бы вернуться домой, бросить пить и заняться наконец своей дочерью? Но для этого ты слишком слаба. Куда легче сосредоточиться на моих проблемах. Здесь ты чувствуешь, что правда на твоей стороне и тебе есть куда убежать от себя самой.
   Выпей, Малин.
   Выпей.
   Тебе станет легче».
   А потом мужчина и комната исчезают, только голос все еще звучит в ее ушах: «Выпей, выпей, выпей…»
   Малин спрашивает себя все еще во сне: кто это говорит? Или это ее тело, уставшее от печали, горя и страха, просит об отдыхе?
   Но вот она просыпается, и голос замолкает. Однако Форс не забывает того, что он ей сказал.
   Малин идет в душ.
   А через пятнадцать минут она сидит за столиком обшарпанного бара и смотрит на свое отражение в зеркале со сколотыми краями на стене.
   Один стакан наполовину заполнен текилой, в другом, с запотевшими стеклами, – холодное пиво.
   Мама.
   Папа.
   Я приехала. Мне надо было бы взять с собой Туве, чтобы вы могли посмотреть на нее. Она стала такой красивой!

   – Его опять нет дома, – говорит Вальдемар, когда они третий раз за день стучатся в дверь квартиры Юнаса Карлссона. – И мобильник не отвечает.
   – Где же он может быть? – спрашивает Юхан Якобссон.
   – Ни малейшего понятия.
   Юхан смотрит на массивную запертую дверь, надежно охраняющую какую-то тайну.
   Они приходили сюда два часа назад, сразу, после того как Малин позвонила Харри, и не застали Карлссона дома. На работе в больнице его тоже не оказалось.
   Полицейские в участке пытались разузнать что-нибудь о родителях юноши и девушки, пострадавших в автокатастрофе. Обе пары в разводе, но по-прежнему проживают в городе.
   «Сейчас уже вечер. Не стоит беспокоить их так поздно, тем более по такому делу, – рассуждает Юхан. – Но завтра надо будет попробовать. Впрочем, я не жду многого от завтрашнего дня», – думает он, спускаясь вслед за Вальдемаром по лестнице от дверей квартиры Юнаса Карлссона.

   38

   Как ни странно, она все-таки скучает по родителям.
   Их адрес: Калле Америго, три.
   Две текилы и пиво вскружили ей голову.
   Малин надела короткую белую юбку и розовую блузу, которая даже не помялась в дорожной сумке.
   Часы на приборной доске машины показывают 19:25.
   «К половине восьмого мы точно вернемся», – говорил папа по телефону.
   Такси проезжает мимо Плайя-де-лас-Америкас берегом моря. Жара спала, грязные трущобы за окнами сменились благопристойными кварталами. Вместо наспех построенных гостиниц на побережье показались многоквартирные дома с аккуратными балконами. Округ пенсионеров.
   Мама.
   Родители долго выбирали себе здесь квартиру, все было слишком дорого.
   Проезжая город Лос-Кристианос, такси поворачивает в сторону гор, где еще более высокие белые многоквартирные дома теснятся на скалах цвета охры.
   Я три года не видела своих родителей.
   Неужели я все еще скучаю?
   Разве что иногда, когда разговариваю с папой по телефону, и он приглашает меня в гости или напоминает, чтобы я поливала цветы.
   С тобой, мама, я разговаривала раз десять, и каждый раз мы расспрашивали друг друга о погоде.
   Удается ли мне управляться с Туве без вашей помощи? Ты, папа, много раз спрашивал меня о внучке, это так. Но наши проблемы никогда не волновали вас по-настоящему. Поэтому я и забрала ее с собой в Стокгольм, когда уезжала учиться в Полицейской школе. Я знала, что ни я, ни она не можем рассчитывать на вас.
   Хочет ли Туве вас видеть?
   Малин только что звонила своей дочери, но что-то было с линией. Ясно как божий день, что Туве скучает по бабушке с дедушкой. Родители Янне давно уже умерли, оба они были заядлые курильщики.
   Малин слегка навеселе после текилы, и сейчас, в такси, она откровенна сама с собой.
   Эти дома – коробки для хранения людей.
   Что же есть такого притягательного в этих вулканах, кроме жаркого солнца и возможности уйти от уголовной ответственности?
   «Приезжай в половине восьмого».
   Малин закрывает глаза.
   «К этому времени мы вернемся».

   Лифт останавливается на четвертом этаже, металлические двери разъезжаются, а Малин хочется снова нажать кнопку и бежать прочь от этого дома, взять такси до аэропорта и ближайшим рейсом вернуться домой, в холодную, дождливую, мрачную осень.
   Она отыскивает дверь родительской квартиры. До́ма, пожалуй, на лестничной площадке теплее, чем здесь. От стен и пола из белого камня «под мрамор» веет холодом. Малин вспоминает, как однажды, когда ей было восемь лет, она забыла ключи от дома в Стюрефорсе, как мерзла на улице, мокла под дождем и слышала доносившийся изнутри мамин голос. Мама знала, что она стоит под дверью и плачет, но не открывала. Она злилась на Малин за то, что та потеряла ключи.
   Теперь Малин стоит под дверью квартиры на Тенерифе.
   Ей хочется повернуться и уйти.
   Их, вероятно, нет дома.
   Но тут до нее доносятся хорошо знакомые голоса. Она вспоминает, как когда-то лежала в детской и слушала их, доносившиеся из другого конца дома. Сначала родители разговаривали спокойно, а потом перешли на крик. Холодными осенними, зимними, весенними и летними ночами она слушала и не понимала, о чем они говорят. Она просто знала, что так делают все родители и что именно в такие минуты жизнь меняется, независимо от того, замечаешь ты это или нет.
   Но сейчас, под этой дверью, голоса в памяти стихли. Да и были ли они вообще? Она помнит только себя на кровати и в полной темноте. Как она молча лежала и ждала, что все вот-вот должно измениться.
   Раздается скрежет замка – и Малин делает шаг назад.
   Она не заметила, как за дверью мелькнула тень, как кто-то смотрел в глазок. Перед ней стоит папа, загорелый, веселый, довольный тем, что она пришла. Лицо у него округлилось, можно сказать, что он неплохо выглядит. Отец обнимает Малин и прижимает ее к себе, не говоря ни слова, пока наконец она не начинает задыхаться.
   – Папа, мне не хватает воздуха.
   И тогда он впускает ее, делая шаг в сторону.
   – Ну а сейчас мы пойдем к маме.
   И Малин проходит в квартиру, смотрит на ковры и мебель, привезенную из Линчёпинга, и эта обстановка плохо сочетается со шкафами и стульями в испанском стиле «гасиенда», как видно приобретенными здесь.
   – Как ты себя чувствуешь? – спрашивает папа, провожая ее в гостиную.
   – Хорошо, – отвечает Малин.
   И тут Форс видит маму. Она сидит к ней спиной, в свете уличного фонаря на балконе с видом на Атлантический океан. На матери розовая тенниска, и она носит все такую же стрижку «паж».
   Малин хочется увидеть ее лицо. Какое оно? Все в морщинах? Радостное, озлобленное или просто постаревшее?
   Но мама не оборачивается, и Малин подходит к ней. За спиной слышится папин голос: «Ну вот и она».
   И тогда мама поднимает глаза, и Форс видит, что лицо ее, в сущности, мало изменилось, разве только загорело; что, несмотря на улыбку, с него не исчезло знакомое ей презрительное выражение.
   Мама встает и целует ее в щеки.
   – Ты пьешь, милая? От тебя воняет спиртом и вся ты какая-то опухшая. – Она делает паузу и продолжает, не дождавшись ответа: – Как же все-таки хорошо, что ты здесь! Здорово! Мы купили прекрасную паэлью по дороге из отеля «Абама». Мы играли там в гольф, ты должна увидеть эту площадку! Что за прелесть! Хенри, будь добр, угости дочь бокалом белого вина. Садись, пожалуйста.
   Малин садится за стол напротив мамы и не может понять, куда ей лучше смотреть: на маму, на море или на противоположную стену.

   – Что же ты тут делаешь, собственно говоря?
   Мать как будто нервничает, попивая свое вино, а Форс делает несколько больших глотков из бокала, поставленного перед ней отцом, и спрашивает себя: неужели так встречают родители своего единственного ребенка, дочь, с которой не виделись три года? Однако после очередного глотка она понимает, что, вероятно, для таких случаев не существует никаких общих правил, никаких стандартных моделей поведения. Малин хочется, чтобы папа был рядом с ней, но он продолжает возиться на кухне.
   А мама сидит напротив, и ее вопрос повис в воздухе.
   – Я работаю с одним делом… – отвечает Малин. – Это оно привело меня сюда.
   Любой нормальный человек поинтересовался бы, что за дело могло заставить инспектора криминальной полиции из Линчёпинга пять с половиной часов лететь на Тенерифе. Но только не мама.
   Она начинает рассказывать о площадке для гольфа.
   – Понимаешь, это возле отеля «Абама», лучшего на всем острове, и это страшно дорого. Но билеты разыгрывали в Шведском клубе, и мы выиграли, представляешь? Ты должна была видеть, как мы играли со Свеном и Магган…
   Малин делает вид, что слушает. Кивает.
   Мысленно она рассказывает маме о Туве, как она себя чувствует, как растет. Она говорит о Янне, о том, что они разъехались, о том, как она страдает и не знает, что с собой делать. Откуда-то доносится мамин голос: «а если ударишь по мячу так, что он улетит в море, получишь штрафное очко, и тогда уж точно все кончено». А Малин все рассказывает про себя о том, что это она сама все разрушила, что ей хочется спиртного, что она пьет слишком много, как свинья, что она готова признаться в этом, но только самой себе, что она чертова алкоголичка, но никому и никогда об этом не скажет. Она радостно кивает папе, когда тот наливает ей еще один бокал и ставит на стол тарелки и паэлью из магазина в алюминиевой форме: три больших омара восседают на горке желтого риса.
   За окном уже стемнело.
   До Малин доносятся обрывки какой-то мелодии из паба на берегу.
   – Угощайся, Малин, – предлагает папа.
   Она делает резкое движение и опрокидывает свой бокал.
   Проклятье!
   – Упс! – говорит папа. – Сейчас мы все поправим.
   – Ты все такая же неуклюжая, – слышится мамин голос. Форс хочется встать и уйти, но она сдерживается.

   Потом мать уходит в гостиную, и Малин слышит, как она болтает по телефону с какой-то своей подругой.
   Папа сидит напротив нее. Он спокоен, похоже, даже испытывает облегчение от того, что мама ушла.
   Паэлья съедена.
   «Отлично, несмотря ни на что», – думает Малин.
   Потом мать рассказывает ей о гольфе, о парикмахерах, о продуктах, которые все дорожают, о том, что квартира, «хоть и не очень просторна, но наверняка стоит теперь дороже», о том, что записалась на какой-то курс йоги. Но тут звонит телефон, и она уходит.
   – Как там Туве? – спрашивает папа.
   Выпив вина, Малин немного успокоилась.
   – Она взрослеет.
   – Как ты когда-то.
   «Ты улыбаешься мне, папа».
   – А Янне?
   «Он должен знать, что мы разъехались».
   И она рассказывает папе все.
   – Так будет лучше, – заканчивает она. – Идея снова начать совместную жизнь была ошибкой.
   И как раз когда папа собирается что-то ей ответить, в дверях показывается мама.
   – Это были Харри и Эви. Сейчас они приедут. Им не терпится познакомиться с инспектором криминальной полиции из Линчёпинга.
   «Нет, – думает Форс, – только не это».
   – Слушай, Малин, – вдруг говорит папа. – Почему бы тебе не помочь мне и не прогуляться до магазина? Купим мороженого.
   – Идите, – поддерживает его мама. – У меня ноги болят. Сегодня мы прошли не меньше двух миль, разве такое под силу шестидесятилетней женщине?
   Малин допивает вино. Она выливает его в рот до последней капли, но мама как будто не замечает этого.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 [25] 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация