А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Осенний призрак" (страница 17)

   25

   Дрожащая рука держит телефон. В гостиной темно, как будто темнота может меня успокоить.
   Я нервничаю, боюсь позвонить собственной дочери. Вот уже второй день я не решаюсь поговорить с ней. Как так получилось?
   Третий сигнал обрывается. Слышится треск, а потом пробивается голос.
   – Туве, это ты?
   – Мама!
   – Я плохо тебя слышу. Что-то с линией.
   – А я хорошо слышу тебя.
   – Подожди, я только подойду к окну в гостиной, ты знаешь, там принимает лучше.
   – Хорошо, мама, подойди к окну. Так ты лучше меня слышишь?
   – Я слышу тебя лучше. Ты приедешь вечером?
   – Уже вечер, мама. И я у папы.
   – То есть ты не приедешь?
   – Поздновато.
   – Ну тогда завтра.
   – На завтра я договорилась пойти в кино с Филиппой. Может, после этого мне переночевать в городе?
   – Думаю, я буду дома. Ты ведь, конечно, читала в газетах о том человеке, которого нашли в Скугсо? Тогда ты знаешь, может, мне придется работать. Хотя в этом случае ты ведь сама здесь разберешься? А может, мне заехать к Янне, забрать одежду и кое-какие вещи?
   – Созвонимся завтра, мама.
   Туве заканчивает разговор, а Малин смотрит в окно гостиной на дождь; кажется, что он не кончится никогда.
   «Такое впечатление, что между тем, что я должна делать, и тем, что делаю, пролегает пропасть», – размышляет она. Ей снова хочется позвонить Туве, только чтобы услышать ее голос, попробовать объяснить, почему она такая, какая есть, и делает то, что делает, хотя сама не знает зачем.
   Но дочери хотелось поскорей закончить разговор. Она даже пропустила мимо ушей, что Малин может заехать завтра за одеждой.
   Почему?
   Или Туве верит в мое возвращение?
   Возможно ли такое?
   Вытерпит ли она меня? Не убежит ли прочь ради собственного спасения?
   Поток воды, вытекающий из водосточной трубы, уносит распухшие крысиные туши, блестящие, покрытые серебристыми каплями, с белыми зубами, сверкающими в темноте.
   «Откуда берется столько крыс? – думает Форс. – Из подземных пещер, где мы пытаемся спрятать свои тайны?»
   И она вспоминает свой разговор с Туве. Почему люди избегают говорить друг с другом о том, что действительно важно, даже когда их мир катится в тартарары, даже если они мать и дочь? Почему она сама ни разу по-настоящему не поговорила со своей матерью?

   Остаток дня был безрезультатным для нее и Харри. Карим организовал еще одну пресс-конференцию, на которой стервятникам нечем было поживиться. Но Ловиса Сегерберг, Юхан Якобссон и Вальдемар Экенберг недаром провели день в своей душной штаб-квартире.
   Некоторым непостижимым для Малин образом Ловисе удалось отыскать бумаги, показывающие, каким образом семья Фогельшё оказалась на грани банкротства и почему они были вынуждены продать Скугсо Йерри Петерссону.
   Разыскная группа собралась в комнате без окон, заваленной бумагами и папками, в полном составе, включая Свена Шёмана и Карима Акбара.
   Стрелка часов приближалась к четырем. На лице Вальдемара за день появились отметины, о происхождении которых никто не хотел спрашивать. Один глаз его распух и посинел, на щеке красовался лиловый кровоподтек.
   – Врезался в фонарный столб, когда шел за сигаретами, – пояснил Вальдемар, но никто этому не поверил. «Наконец и ты сам попробовал своего горького лекарства», – подумала Малин.
   Экенберг выглядел куда более измотанным, чем обычно, когда заявил:
   – Всего два дня как занимаюсь этим делом, а уже устал от этого бумажного Аида.
   Все засмеялись над тем, как он выразился.
   Бумажный Аид. Бумажное царство мертвых. Ад для полицейских на земле.
   Малин рассказала о своем разговоре с Гольдманом, о том, что он был как будто рад тому, что она позвонила. Потом они говорили об отце Петерссона.
   Внезапно все стали серьезными, когда слово взяла Ловиса.
   – Я посмотрела операции, совершаемые Фредриком Фогельшё в Эстгётабанке в течение года. Очевидно, это крупные сделки с опционами[46]. Он много ставил, в основном себе в убыток.
   – И? – спросил Харри.
   – Он потерял много, очень много денег. Гораздо больше, чем вложил. Но через день после продажи Скугсо Фогельшё рассчитались со всеми долгами.
   – То есть вы полагаете, что они продали Скугсо, чтобы покрыть долги?
   – Вероятно, да.
   – И старик Аксель Фогельшё вряд ли был доволен своим сыном, – добавила Малин.
   – Едва ли, – согласилась Ловиса. – Я еще не нашла достаточно убедительных доказательств, однако вполне возможно, что Фредрик имел полномочия распоряжаться семейным капиталом.
   – Он же работал в банке, – напомнил Свен. – У него были все возможности заключать любые сделки.
   – Разве это не противоречит лучшим банковским традициям? – задал вопрос Вальдемар.
   – Только в том случае, если ты брокер, – ответила Ловиса.
   – Он был членом совета, – сказал Харри. – Об этом есть информация в годовом отчете.
   – Ну, теперь мы знаем, что банкротство Фогельшё – не пустые слухи, – подвел итог Свен. – И это усиливает подозрения в отношении Фредрика. Теперь мы с уверенностью можем сказать, что он был зол или даже вне себя от ярости, когда семья потеряла Скугсо, и он мог направить свой гнев на Петерссона. Мы также можем утверждать с большой вероятностью, что Фредрик сам виноват в продаже замка. Разумеется, утром мы его допросим. Однако вряд ли имеет смысл теперь расспрашивать обо всем этом других Фогельшё. По всей видимости, они утаивали правду, чтобы сохранить лицо, и вынуждены были сплотить свои ряды. Нам лучше подождать чего-нибудь более конкретного. У всех у нас есть чувство, что они скрывают массу интересного, но сейчас мы просто попытаемся докопаться до их главной тайны, не прибегая к их помощи. Предстоящий допрос старика Акселя и Катарины будет эффективнее, если мы что-нибудь найдем до него. И в этом нам может помочь Фредрик Фогельшё. Может, он стал сговорчивее, посидев в камере?
   Форс представила себе Фредрика Фогельшё, свернувшегося калачиком на тюремной койке, одинокого настолько, насколько может быть одинок только убийца. И все же ей трудно в это поверить.
   – Еще что-нибудь? – спрашивает комиссар.
   – Нет, – в один голос отвечают Ловиса и Юхан.
   – Мы продолжаем заниматься договором аренды и компьютерным предприятием, – добавила Ловиса, – а также всеми другими возможными деловыми контактами и делами наследства. Похоже, никакого завещания не было.
   – Тем не менее вы хорошо поработали, – сказал Карим, и Малин отметила про себя, как развод подточил его силы. Она знает, что он как никто понимает ее положение, что тоскует по своей жене и сыну, что только и делает, что ищет в своей повседневной жизни лазейку, в которой можно было бы укрыться от всего этого.

   Малин сидит на диване в гостиной. Сопротивляется – может, как Оке Петерссон когда-то. Лучше всего было бы вылить оставшуюся текилу в раковину на кухне, но на это у нее не хватит сил. Неизвестно, когда она еще может понадобиться. Может, сейчас?
   «Я должна была попросить Туве взять такси. Любая мать пойдет на что угодно, чтобы встретиться со своей дочерью. Но только не я. Я свела наш разговор на нет. Ни на чем не настаивала».
   Какой был голос у Туве? Разочарованный, одинокий? Нейтральный? Отстраненный? Понятно, что она не хочет приезжать сюда.
   «Или я сейчас поддалась страху? – думает Малин. – Я окончательно поняла, что не могу тебя спасти.
   Ты можешь умереть, любимая дочь. Я поняла это прошлой осенью. И не смею больше любить тебя, заботиться о тебе, потому что страшно боюсь боли. При одной мысли о ней я хочу сойти с ума.
   Что же это со мной такое? Мне не по силам даже эта, самая естественная любовь. Туве, если ты ненавидишь меня, я тебя понимаю.
   Я должна была поговорить с Янне. Спросить, когда можно заехать за вещами».
   Но из всего ее имущества, оставленного в доме в Мальмслетте, ей не хватает только бумаг по делу Марии Мюрвалль. Ей хотелось бы иметь их сейчас при себе. Разложить на полу и попытаться привести факты в систему, выстроить модель, разъясняющую все тайны, структуру, в которую все камни преткновения вписывались бы естественным образом, вывести решение головоломки, способное помочь ей разобраться и в себе самой.
   Может, оно и к лучшему, что эти документы сейчас в Мальмслетте?
   Потому что все это, конечно, безнадежно.
   Йерри Петерссон.
   Йерри.
   Съемная квартира в Берге. Может, не больше моей или даже меньше. Он бил тебя, когда был пьян, так? Или он только пугал тебя? Я ударила Янне. Это то же самое? Нет. Бить ребенка – это совсем другое. А твоя мама была одурманена обезболивающими таблетками. Она принимала кортизон, чтобы ничего больше не чувствовать. И ты наблюдал все это, а совсем не ту тихую драму, разыгрывающуюся у меня дома в Стюрефорсе, где мама с папой жили, не говоря друг другу ни слова, и носили в себе все то, что должны были высказать; где мама избегала меня, а я не понимала почему; где я напрасно ждала, когда она раскроет мне свои объятья. А это все равно что ударить.
   Мы оба с тобой приехали в Стокгольм, Йерри, но ты оказался сильнее меня. Ты был целеустремленным, а мои силы вообще не имели никакого направления. Ты бил в цель, я била по мешку с песком в спортзале. Пила. Хотя в этом, быть может, я не слишком отличалась от тебя.
   Ты порвал со своим отцом. Мой разрыв с папой был долгим и мучительным, а с мамой продолжался всю мою сознательную жизнь.
   Или раньше? Может, мама отвернулась от меня сразу после моего рождения?
   Малин хочет прекратить думать, поэтому садится к телевизору. Выпуск новостей подходит к концу, а она не знает, прокомментировали ли они их расследование. Хотя, конечно, что-то сказали о нем. В анонсе показывают кадры из зала суда где-то в США. Там некий противник абортов стрелял в доктора, практикующего подобные операции в своей клинике.
   Малин выключает телевизор. Вечер только начинается.
   Тело зудит от напряжения, и Форс ложится в постель. Но когда она закрывает глаза, видит бесконечно манящий темно-коричневый цвет текилы.
   Она поднимает веки и представляет себе Фредрика Фогельшё, его испуганное лицо и тело под покрывалом на тюремной койке.
   Это только страх или ты и вправду убил Йерри Петерссона, поддавшись своей ярости?
   А если твои неудачные аферы стоили семье замка, твой отец должен презирать тебя, а может, и ненавидеть. Не исключено, что и твоя сестра Катарина испытывает подобные чувства, но она тебе все-таки сестра. Малин чувствует, как внутри у нее что-то сжимается. Это сладкая и ноющая тоска по брату или сестре, которых у нее никогда не было.
   И тогда Йерри Петерссон, найденный мертвым в замковом рву, где, по преданию, ютятся неупокоенные души русских солдат, тоже участвовал в семейном скандале.
   И еще этот Йохен Гольдман. Говорят, неугодные ему люди пропадали, их убивали.
   Беспринципность. Жестокость.
   Малин снова закрывает глаза. В ожидании сна она чувствует, как сознание постепенно замыкается на себе, а окружающий мир скоро превращается в светящуюся точку, ориентир для памяти.
   Вой ветра за окном стихает, сменяясь потрескиванием, и в этом звуке она различает шепот: «Кому я еще здесь нужен?»
   Это голос из леса или из бара «Гамлет»?
   Однако никого не видно, призраки не хотят показываться, и теперь, на границе сна и бодрствования, Малин понимает, что они боятся своей судьбы, своей боли.
   Засыпая, Форс видит газонокосилку, движущуюся по траве, и смотрит на нее как бы со стороны лезвий. Она не ручная, какая была у ее родителей, а красная, марки «Стига». Пара маленьких грязных ног убегает от газонокосилки по мокрой от росы траве. Малин видит, как лезвия лижут ахилловы сухожилия мальчика, и слышит чей-то голос: «Ну, теперь-то они отгрызут тебе ноги. Теперь-то только кусочки останутся от твоих омерзительных маленьких ножек».
   Сновидение черно-белое, а машина и ножи красные. Гул мотора и запах бензина заглушают ее мысли. И вот мальчик останавливается. Лезвия газонокосилки вгрызаются в его ноги, но Малин по-прежнему не видит его лица. А он убегает прочь, теперь уже на окровавленных обрубках, постепенно исчезая из ее поля зрения.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация