А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Антисоветский роман" (страница 15)

   К нам присоединился Иосиф Глоцер, владелец клуба, – он, жалуясь, полушутливо говорил со своим сильным бруклинско-русским акцентом о том, как трудно “честно вести дело в этом городе”. Мне показалось, что Татуму не терпелось вернуться к наблюдению “за пташками”, поэтому я пожелал ему удачи и вернулся к своим друзьям.
   Через месяц Татум погиб. Когда он входил в подземный переход у “Рэдисон-Славянской”, неизвестный всадил ему в шею и спину одиннадцать пуль из АК-47. В тот вечер Татум не надел, как обычно, бронежилет, но он все равно не спас бы его от смерти, потому что преступник стрелял сверху, прямо в шею и в верхнюю часть спины. Двое его телохранителей остались невредимыми. Это было классическое московское убийство. Стрелок бросил на месте преступления автомат Калашникова и спокойно удалился, а через два часа милиция огласила стандартное заявление, что “покушение связано с профессиональной деятельностью убитого”.
   Вскоре из нас троих, встретившихся в “Доллс”, в живых остался я один. Через два месяца после смерти Татума пуля снайпера настигла и Глоцера, когда тот выходил из своего клуба. Пуля попала ему в голову. Стрелок настолько был уверен в точном попадании, что даже не позаботился сделать контрольный выстрел.
   Вскоре я получил задание описать индустрию похорон в Москве, для чего встретился в морге с гримером, который приводит в достойный вид тела жертв мафии, чтобы их можно было представить для прощания родственникам и друзьям в открытых гробах. Одетый в грязный лабораторный халат поверх яркой гавайской рубашки, он обсуждал заказные убийства с таким же увлечением, с каким поклонник балета мог бы рассказывать о любимых спектаклях. Убийство Глоцера, со знанием дела заявил он, одно из “самых совершенных, самых чистых убийств”, какие ему приходилось видеть. Этот тип, с циничным остроумием шутивший по поводу происходящих вокруг ужасов и не позволявший себе задумываться об этом всерьез, был подлинным героем своего времени. И мне вдруг пришло в голову, что я и мои иностранные друзья – такие же циники в лабораторных халатах поверх гавайских рубашек, с бесстрастным видом рассуждающие о средневековой дикости Москвы.

   В конце апреля, через несколько недель после моего приезда в Москву, внезапно, всего за одну ночь наступила весна. Только накануне вечером дул пронзительный ледяной ветер, хотя последние остатки грязного снега растаяли уже на прошлой неделе, обнажив на газонах голую и черствую землю. Но, проснувшись поутру, я увидел над головой сияющее синее небо; набухавшие в последние дни почки на кустах и деревьях вдруг лопнули, и в воздухе определенно запахло жизнью. В тот же день, к вечеру, в городе уже прочно установилась весна.
   Подобно появившимся бабочкам, на улицы выпорхнули, сбросив зимние пальто, девушки в мини-юбках и туфельках на высоких каблуках. По воскресеньям я гулял по засыпанным гравием дорожкам Цветного бульвара и доходил до Садового кольца. На Самотечной площади я сворачивал к площади Маяковского и шел в американский гриль-бар. Обычно там собиралась компания сотрудников “Москоу таймс” поболтать под покровом сигаретного дыма, скрываясь за развернутыми газетами и потягивая яичный ликер. Вот, говорил я себе, наконец-то я живу полноценной жизнью иностранного журналиста: блеск богатства, девушки, крепкая выпивка, смелые раскованные коллеги, братство молодых, оторванных от дома людей, встретившихся в этом удивительном и необычном городе. Но, разумеется, в обществе новых коллег я старательно скрывал свое ликование под маской искушенного скептика.

   Глава 9.
   Выпивки с КГБ

   Страшен не лед, а то, что под ним.
Алексей Сунцов – Мервину, 1961 год.
   Мервину быстро наскучило составление отчетов о советской системе высшего образования. Вадим открыл ему ту Россию, куда он стремился, волнующую, романтическую страну, о которой он мечтал, прилежно овладевая русским языком, и необузданность, ее непредсказуемость и восторженность проникали в его кровь. С ними появилась беспечность и ощущение некоторой свободы.
   Один оксфордский друг прислал Мервину письмо с просьбой о небольшой услуге. Он готовил к изданию сборник стихов Бориса Пастернака и просил прислать кое-какие его ранние сочинения, которые можно было найти только в Библиотеке им. Ленина. Но тут возникало одно осложнение. Несколькими месяцами раньше за роман “Доктор Живаго” Пастернаку была присуждена Нобелевская премия. Правда, под давлением Союза писателей, который в полном единении с партией посчитал роман вредным восхвалением дореволюционной России, Пастернак вынужден был отказаться от премии. Фактически его спасла от ГУЛАГа только всемирная известность. Вывоз произведений писателя из Советского Союза был делом опасным, возможно, противозаконным и определенно пагубным для карьеры. Однако Мервин сразу согласился.
   Получив в Ленинке фотокопии, он упаковал их в два конверта и незаметно сунул в пакет с дипломатической почтой, чтобы их не конфисковали на советской таможне.
   Через неделю Мервина вызвали к начальнику канцелярии, и он направился в великолепно обставленный кабинет Хилари Кинга, не сомневаясь в том, что его ожидает серьезная головомойка. Действительно, тщательно досматривающие дипломатическую почту сотрудники Форин-офиса уже известили начальника, что ими обнаружены незарегистрированные вложения. Посольство очень щепетильно относится к жалобам советской стороны, с убийственной вежливостью заявил Кинг молодому сотруднику посольства.
   Могу себе представить выражение лица моего отца, когда он, возмущенный, вышел из канцелярии. Мне часто приходилось видеть эту подавляемую злость, находящую выход во вспышках гнева, обычно после того, как она тлеет под внешней ледяной вежливостью несколько минут или даже часов. Правда, Мервин благоразумно попросил Кинга извинить его, но в душе продолжал злиться на Форин-офис за потворство мелочным требованиям Советов. Его глубоко оскорбило то, что он получил выговор за поступок, который любому человеку, находившемуся за пределами этого ограниченного мирка дипломатической бюрократии, представлялся совершенно нормальным. Кипя от возмущения, Мервин отправился по застеленному толстым ковром коридору в свой крошечный кабинет.
   Вскоре посольство нашло тонкий способ выразить Мервину свое недовольство. В его квартиру подселили молодого работника, а Мартину Дьюхерсту предоставили отдельную квартиру. Затем Мервину перестали выплачивать деньги на содержание прислуги.

   Нужно было уходить, но куда? И тут в “Таймс” появилось объявление о программе обмена студентами между Советским Союзом и Британией – впервые в современной истории! Мервину эта программа показалась спасательным тросом, по которому он выберется из посольства с его атмосферой холодной любезности и окажется в обществе беспечных студентов, а заодно – быть может – избавится от вездесущих гунов. Но появилась проблема. Мервин был аккредитованным дипломатом, правда, в списке работающих в Москве дипломатов в 1958 году его имя стояло последним. К тому же вряд ли советское Министерство иностранных дел поверит его внезапному решению изменить столь важный статус на положение скромного студента. Первым делом Мервин подал заявление, чтобы его исключили из узкого круга сотрудников, допущенных к секретным документам, и отказался от проверки своей благонадежности. Похоже, посольство только радо было избавить его и от первого, и от второго, а затем направило его документы в Министерство иностранных дел СССР. И после соответствующего рассмотрения ему было отказано.
   Сидя с Вадимом в ресторане “Баку” за кебабом и водкой, Мервин поведал ему о своих проблемах, возмущаясь отказом министерства. Русский друг сочувственно кивал, не забывая наполнять рюмки.
   – Не спеши огорчаться, Мервин, – успокоил его Вадим. – Я узнаю, не сможет ли помочь мой дядя.
   Мервин воспрял духом. Таинственный родственник Вадима, высокопоставленный босс с “ЗИЛом” и роскошной дачей наверняка сумеет убедить министерство изменить свое решение. Вадим не сказал ни слова о том, чего он ждет от Мервина за эту услугу. И в заключение вечера они выпили за Мервина – будущего аспиранта МГУ и друга советского народа.

   – Итак, вы поступаете в МГУ. – Когда Мервин пришел попрощаться, посол сэр Патрик Рейли держался с ним дружелюбно, несмотря на промахи, допущенные молодым человеком за короткий срок дипломатической службы. – Весьма странно и неожиданно. Удивительно, как это министерство дало вам разрешение?
   Последовала долгая пауза. Не место и не время было Мервину рассказывать про Вадима и его дядю, о вечерах, проведенных в городе с новыми друзьями, о необъяснимом решении министерства в последнюю минуту сменить отказ на согласие. Он промолчал. Не получив ответа, посол протянул ему руку:
   – Что ж, желаю вам удачи.

   Несколько дней, оставшихся от отпуска, Мервин решил использовать для поездки в Среднюю Азию. Одна сотрудница канцелярии посольства, чьей обязанностью было сжигать секретные документы, настоятельно порекомендовала ему побывать в Бухаре. Мервин оживленно рассказывал о своих планах Вадиму, которого нисколько не заразил горячий интерес его английского друга к историческим местам. Мервин добирался туда с пересадками, на небольших, но надежных самолетах Аэрофлота. Посетив Ташкент и Самарканд, он прибыл в Бухару.
   Расположенный в пустыне город встретил его неожиданным холодом. Вдоль дороги из аэропорта тянулись глинобитные домики, которые ближе к центру уступали место новым, но уже каким-то облезлым домам из бетонных блоков. Водитель такси, бухарский еврей, всю дорогу расхваливал достоинства недавно открытой гостиницы “Интурист” и, доставив клиента, стал жаловаться на слишком тяжелый чемодан, чем и выцыганил у Мервина лишние чаевые, дополнительно к высокой оплате за проезд. Отель действительно был новым, однако, войдя в вестибюль, Мервин обнаружил, что внутри еще холоднее, чем снаружи. Чтобы согреться, регистратор гостиницы даже переставила свою стойку поближе к выходу.
   Мервин поинтересовался, скоро ли включат отопление.
   – Гостиница только что сдана, – сухо ответила регистратор, задетая придирчивостью иностранца. – И лифты еще не работают. Вам придется подниматься по лестнице.
   И дала Мервину номер на верхнем этаже.
   Мервин с трудом тащил свой чемодан наверх, когда увидел ноги спускающегося ему навстречу человека в знакомых брюках. Оказалось, что, по чистой случайности, Вадима направили сюда в командировку. Более того, выяснилось, что в этот день Вадим был совершенно свободен и мог поездить с Мервином по Бухаре на служебном автомобиле, а вечером один русский друг Вадима устраивал маленькую вечеринку у себя дома на окраине города. Вадим с гордостью сообщил, что там будут и девушки.
   После осмотра города, слишком беглого и поверхностного, как показалось Мервину, они выехали на немощеные улочки городской окраины. Друг Вадима жил в старом русском квартале с традиционными деревянными усадьбами, сильно отличающимися от каменных построек узбеков. Хозяин дома Володя тепло встретил их и стал усиленно угощать водкой и жареной индейкой – такой огромной, каких в России видеть Мервину не приходилось; потом они танцевали под старые американские пластинки. Выяснилось, что одна из девушек, Нина, остановилась в той же гостинице, что и Вадим с Мервином, и они все вместе при лунном свете вернулись туда и распрощались в фойе.
   – Заглянете ко мне попозже? – спросил Мервин, когда Вадим уже поднимался по лестнице. Девушка ответила теплым пожатием руки.
   Не желая беспокоить постояльцев, Мервин на цыпочках шел к своему номеру. К его удивлению, там горел свет и внутри явно кто-то был. Очевидно услышав шаги Мервина, человек распахнул дверь. Ослепленный падавшим из комнаты светом, Мервин не видел лица человека, но спросил, что он здесь делает.
   – Чиним электричество, – спокойно объяснил тот. – Но мы уже закончили.
   После ухода “электриков” Мервин тяжело опустился на кровать. Даже здесь, в Средней Азии, КГБ не оставлял его в покое. Потом он заметил на столе два пустых стакана. Очевидно, тайные агенты во время работы любили немного выпить.
   Дрожа от холода, он разделся и забрался в постель. В дверь тихо постучали. Подумав, что это Вадим, Мервин встал и отпер ее. Но это была Нина. Она игриво втолкнула его в комнату. Он вытеснил ее в коридор. Не хватало ему скандала с изнасилованием! Он мгновенно представил себе, как ее нежные объятия превратятся в железную хватку, а сотрудники КГБ только и ждут в коридоре, когда она станет звать на помощь. В итоге он провел ночь в ледяной постели и в полном одиночестве.

   Московский Государственный университет размещается в грандиозном, в тридцать шесть этажей, сталинском небоскребе – в то время самом высоком в Европе. На просторной площади перед зданием установлены гигантские статуи студентов и студенток, которые, подняв взгляд от своих учебников и инженерных инструментов, доверчиво смотрят в светлое будущее. По масштабам это невозможно даже сравнивать с разбросанными по всей территории Оксфорда зданиями колледжей из песчаника.
   Руководство университета предоставило Мервину комнату в “гостиничном” крыле, собственно ничем не отличающуюся от остальных пяти тысяч комнат общежития, кроме того, что иностранцам полагалась такая роскошь, как горничная.
   В маленькой комнате умещались лишь диван-кровать, письменный стол и встроенный шкаф. Огромное окно, соответствующее монументальности фасада, совершенно не отвечало размерам комнаты.
   Тем не менее Мервина не оставляло приподнятое настроение. Университетский быт представлял собой полную противоположность его роскошной, но замкнутой жизни дипломата; все здесь было скромным и типично советским. А главное, Мервин чувствовал себя гораздо свободнее, чем в посольстве. Правда, снаружи постоянно дежурили оснащенные радиосвязью автомобили КГБ, готовые в любой момент последовать за выходящими иностранцами, но слежка велась от случая к случаю, и студенты, хотя и соблюдали осторожность, общались с Мервином куда непринужденнее, чем остальные русские.
   Еще в посольстве он принял решение питаться непременно в столовой и, по возможности, пользоваться общественным транспортом. Теперь Мервин получал в студенческой столовой тонкие, как бумага, котлеты, жидкий суп и водянистое картофельное пюре. Ему приходилось ездить в битком набитых вагонах метро или автобусах, вдыхать крепкий запах пота и огуречного рассола, но ему это нравилось.
   Старый друг и сокурсник Мервина по колледжу Св. Антония и по фестивалю француз Жорж Нива полностью разделял его стремление вживаться в советскую среду. Жорж жил на одном этаже с вьетнамскими студентами. По всему коридору разносился запах еды, которую они готовили: куриные ножки, обильно посыпанные острым перцем, и капустный суп с чесноком, от которого Жоржа постоянно тошнило.
   – Это меня убивает! – жестикулируя с истинно галльской горячностью, жаловался он Мервину, когда заходил к нему отдохнуть в тишине и выпить чаю с бисквитами. – Я просто не могу так жить!
   Жоржа привела в Москву страстная любовь к русской литературе. Вскоре после поступления в университет он стал завсегдатаем литературных вечеров у Ольги Всеволодовны Ивинской в Потаповском переулке. Ивинская – возлюбленная Бориса Пастернака и прообраз Лары в “Докторе Живаго” познакомилась с поэтом еще в 1946 году. За свою связь с Пастернаком она дорого заплатила. В 1949 году ее посадили на пять лет за отказ признать своего любимого британским шпионом. Тогда она была беременна от Пастернака, но в тюрьме потеряла ребенка. Только после смерти Сталина она смогла вернуться в Потаповский переулок, и ее связь с поэтом возобновилась. Но Пастернак всю жизнь мучил Ивинскую, отказываясь бросить жену и детей. Он жил на две семьи: завтракал и проводил день с Ольгой, затем вежливо раскланивался с ее гостями и уходил к жене и детям.
   Ирина Емельянова, дочь Ольги от первого мужа, который покончил собой в 32 года, была очаровательной жизнерадостной девушкой, страстно увлекающейся литературой и балетом. Жорж влюбился в нее без памяти и спустя несколько месяцев после их знакомства сделал ей предложение. Пастернак поздравил молодую пару на своей даче в Переделкино, куда съехалось множество гостей. Жорж пригласил Мервина, собираясь познакомить его с Пастернаком, но Мервин отказался, объяснив тем, что он слишком застенчив. “Мне нечего было сказать Пастернаку”, – как-то признался он мне.
   Я часто размышлял об этом странном отказе, потому что он явно противоречил тогдашней склонности моего отца к риску и опасностям. Возможно, причина сего заключалась в том, что он легко и непринужденно чувствовал себя только в кругу друзей или людей, равных ему по социальному положению, и терпеть не мог светских мероприятий – черта, свойственная ему и по сей день. Крайне замкнутый от природы, он всегда поражал меня умением скрываться в своем мирке, не желая допускать в него посторонних. Его кабинет в Лондоне, скромные квартиры, которые он занимал во время своих разъездов с чтением лекций, – все сразу превращалось в маленькое мужское гнездышко, куда он мог уединиться с горами своих бумаг, заварным чайником и любимым Бахом. На общественные мероприятия он обычно надевал поношенные рубашки, приобретенные за два фунта в магазинах благотворительной распродажи, и твидовые пиджаки с отвисшими карманами; там он стоял где-нибудь в уголке, с вымученной улыбкой, выжидая момент, когда можно будет уйти. Из-за той же застенчивости он даже не дождался окончания моего свадебного ужина. Я попрощался с ним на лестнице отеля “Сплендид” на острове Буюкада, недалеко от Стамбула, а он, в своем старом смокинге и в бежевом плаще, тепло поблагодарил меня за хороший вечер под грохот вырывающейся из зала музыки, которую исполняли разгулявшиеся молодые цыгане.
   – Вообще-то я не очень люблю большие сборища, – пояснил он и зашагал к нашему дому, одинокий в свете вечерних фонарей.
* * *
   Вскоре после помолвки Жоржа Вадим пригласил Мервина отметить в ресторане “Прага” защиту своей кандидатской диссертации в Институте восточных языков. За столом собрались в основном пожилые ученые, научный руководитель Вадима и заведующий кафедрой. Напротив Мервина сидел изысканно одетый мужчина, старше его лет на пять, с резко выделяющейся седой прядью в черных волосах. Вадим шепнул Мервину, что это Алексей, “научный референт” его загадочного дядюшки, но не познакомил их. Алексей произнес длинный остроумный тост. Мервин беседовал со своими невозмутимыми соседями и слишком много выпил.
   Через несколько дней к нему зашел Вадим и передал приглашение Алексея на балет в Большой театр. Мервин был удивлен и польщен. Он предположил, что Алексей хочет познакомиться с иностранцем, и принял приглашение.
   Алексей в элегантном заграничном костюме держался солидно и уверенно, как типичный представитель послевоенной московской номенклатуры. В разговоре выяснилось, что он часто бывает за рубежом. На руке его высокой и стройной жены Инны Вадимовны Мервин заметил красивый золотой браслет с миниатюрными часиками. Алексей гордо заявил, что его жена – “типичная советская женщина”. Мервину невольно вспомнилась его горничная Анна Павловна, которая втискивается в полный автобус с авоськой, где лежат пакеты с яйцами, купленными в университетской столовой. Она казалась Мервину более типичной советской женщиной.
   Вечер прошел с успехом. Алексей любил балет, и они с Мервином оживленно беседовали во время антракта, тогда как приверженный плотским радостям Вадим кружил в буфете, поглядывая на девушек. Алексей стал регулярно звонить Мервину и приглашать в самые престижные рестораны Москвы – “Арагви”, “Баку”, “Метрополь”, “Националь”. У Алексея водились большие деньги, к тому же он состоял в загадочных для Мервина отношениях с метрдотелями ресторанов, которые встречали его с подобострастной улыбкой и в любое время предоставляли ему и его гостям столик или даже отдельный кабинет.
   По сравнению с Вадимом Алексей оказался более интересным и живым собеседником и с большей откровенностью высказывался на политические темы. Он никогда не сплетничал о женщинах, да и пил гораздо умереннее Вадима. Алексей расспрашивал Мервина о его детстве и прошлом его семьи, но по реакции собеседника Мервин сразу понял, что тот способен рассуждать о бедности и классовой принадлежности только в свете набивших оскомину положений марксизма-ленинизма. И вот парадокс: советский борец за права международного рабочего класса принадлежит к привилегированной элите, а Мервин, наивный, но искренний британский патриот, убежденный антикоммунист, согласно учению Маркса, являлся настоящим революционером.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [15] 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация