А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сокол против кречета" (страница 30)

   Они-то и поведали, как совсем недавно в их местах приключилась страшная буря, а землю трясло с такой неистовой силой, что многие подумали, будто настал их смертный час. В горах же творилось и вовсе невообразимое.
   Решив, что чужие дрегпа пришли с войной в их места, все жители города принялись молиться своим далха. Повсюду вершились обряды в честь Гесеpa, синего кузнеца Бала и прочих могущественных защитников. Не остались позабытыми даже добрые богини Лхамо Бурдзи[139] и Тхеб Иумо[140]. Плача и стеная, жители Гаочана каялись в том, что незаслуженно забыли всех их, и молили о помощи.
   Видать, и впрямь велико оказалось раскаяние людей, а их громкие стоны и в самом деле донеслись до ушей богов, потому что те сжалились и пришли на выручку. Их страшная битва с чужеземными богами продолжалась до самого утра, но в конце концов они победили.
   Некоторые местные жители утверждали, что видели Гесера и синего кузнеца Бала, устало бредущих куда-то в сторону Луковых гор. Нукеры разыскали двоих счастливчиков, которые славились зоркостью глаз и даже уверяли, что сумели разглядеть чудесное оружие богов.
   Бату, мрачно слушавший все это, только скрипнул зубами от бессильной злобы. Скорее всего, предсказания Горесева сбылись и его отыскали те, кого шаман называл Мертвыми волхвами, но какая теперь разница, кто именно рассчитался со стариком. Важнее другое – кто бы это ни был, он помешал хану сдержать свое слово. Следовательно, теперь его ждет неудача в Каракоруме.
   Так оно и произошло. Свершилось самое худшее для Бату. Будь его воля, надменный хвастливый Гуюк никогда не был бы поднят на белой кошме, не стал бы новым владыкой Великого улуса монголов. Да, он старший сын каана Угедея, но всем известно, что его отец в завещании-ярлыке указал иного наследника. Но вдова Угедея и мать Гуюка Туракина-хатун, ставшая после смерти мужа всесильной госпожой, сумела все переиначить.
   Ох, не зря Угедей так злился и в то же время изрядно побаивался своей старшей жены. Нелады у них начались уже давно. Только ими и ничем иным можно объяснить его загадочное поведение еще задолго до своей смерти. Очевидно, уже тогда задумав написать свое завещание и зная отношение к Ширамуну со стороны Туракины-хатун, он летом, в пятой луне года цзя-у[141], собрал вокруг себя приближенных.
   Повод был вполне благопристойный – праздники по случаю окончания строительства нового дворца великого каана. Сам Угедей, правда, жить в нем не собирался, повелев поставить для себя роскошную юрту в дворцовом саду и вызвав очередное неудовольствие императрицы Лю, как уже тогда называла себя тщеславная и обожающая роскошь Туракина-хатун.
   В этой-то юрте, в присутствии всех видных людей, включая чуть ли не три десятка одних тайджи[142], Угедей довел до всеобщего сведения дополнения к Ясе своего великого отца. Касались они преимущественно военных дел, но было среди них и еще кое-что, притом весьма любопытное.
   – «Признаются виновными все женщины, которые: или притесняют своих внуков, или носят домашнюю одежду, не соответствующую законам; а также те, которые завистливые – их провозить верхом на неоседланных коровах по всему их обоку, после чего сразу же взимать с них приданое для отдачи в новое замужество»[143], – степенно зачитывал не кто-нибудь, а сам Шики-Кутуху, глава Гурдерейн-Дзаргу[144], которого еще Чингисхан объявил своим приемным сыном.
   Бату тоже присутствовал там и сам видел, как полыхнули неприкрытой злобой глаза Туракины-хатун, сидевшей рядом со своим мужем – великим кааном Угедеем. Лицо императрицы Лю столь сильно зарделось, что нездоровый багровый румянец проступил даже сквозь густой слой белил, которыми размалевали ее щеки китайские служанки.
   Меркитка ничем не выдала свой гнев, хотя далось ей это с огромным трудом, ибо все знали, в чью сторону направлена острая стрела повеления каана. Туракину-хатун, одетую в пышные китайские одеяния, хоть сейчас можно было сажать на неоседланную корову за ношение одежд, «не соответствующих законам», равно как и за зависть.
   Это ведь она самовластно распоряжалась всем домашним хозяйством Угедея, а остальные пять жен и пикнуть не смели в ее присутствии. Да и между собой они тоже предпочитали не откровенничать, опасаясь вездесущих прислужниц, шпионивших за ними и тут же все доносивших Фатиме – бывшей рабыне-персиянке, а ныне верной и самой преданной наперснице Туракины-хатун.
   Но Угедей был слаб и совершенно не разбирался в женщинах. Издав эти дополнения, ставшие дамокловым мечом, зависшим над Туракиной-хатун, он всерьез полагал, что вздорная баба теперь угомонится. Наивный…
   Если бы Ширамун был сыном Гуюка, то есть ее родным внуком, то, скорее всего, Туракина-хатун не встала бы мужу поперек дороги. Пусть даже отцом Ширамуна был бы другой ее сын – Кадан. Она бы смирилась и с этим. Но семнадцатилетний юноша, который действительно производил на окружающих самое благоприятное впечатление внешностью, манерами и умом, был сыном Кучу, родившимся от принцессы-китаянки, и участь его была решена.
   Когда Бату прибыл в Каракорум, Ширамуна уже оплакивали, похоронив со всеми положенными почестями рядом с его дедом Угедеем, о причинах внезапной смерти которого людям не особо толковым тоже оставалось лишь догадываться. Точнее не так – для умного человека картина происшедшего как раз была вполне отчетливой и ясно видимой.
   Всего два года назад именно по настоянию Туракины-хатун Угедей впервые не послушался своего доброго гения Елюй-Чуцая, стоявшего во главе правительственной канцелярии – чжуншушэн, и передал на откуп ловкому Абд-ар-Рахману все налоги с Чжунъюань[145].
   Дело в том, что из-за засухи и саранчи на полях Чжунъюаня в год у-сюй[146] Угедей, опять-таки по настоянию Елюй-Чуцая, освободил жителей не только от поземельного налога, но и от уплаты давних недоимок. Он перенес долги на урожайные годы. В связи с этим расходы на содержание дворца, слуг, новые наряды и прочую роскошь были урезаны, что больно ударило по интересам императрицы Лю.
   Опасаясь, что и в следующем году ее добряк-муж учинит что-нибудь в этом же роде, тем более что урожай обещал быть так себе, Туракина и уговорила Угедея продать право сбора налогов Абд-ар-Рахману, который, не моргнув глазом, тут же уплатил за это звонким серебром. Еще бы! Выложить двадцать две тысячи серебряных слитков[147] за то, чтобы иметь возможность в течение нескольких месяцев удвоить эту сумму! Такое и вправду дорогого стоит.
   Но всего за месяц до своей смерти Угедей сделал роковое распоряжение, указав ведать всеми делами ханьского народа столь же хитрому проныре Махмуду Ялавачу. То, что он такой же мусульманин, Абд-ар-Рахмана не вдохновило и не обнадежило. Он хорошо знал, что в торговых и финансовых делах единоверцев не бывает. Это вам не честный и бескорыстный Елюй-Чуцай. У него трюк с откупом не пройдет, а если налог не удастся собрать, то Ялавач сам его откупит у Угедея.
   И тогда произошло то, что и должно было произойти, – вполне здоровому каану, весело охотившемуся в горах, в день ген-инь[148] было поднесено вино, что зафиксировано в хрониках. Угодливые летописцы ссылаются на то, что вино так сильно ему понравилось, что он пил его всю ночь, намекая, что и смерть императора, наступившая в день синь-мао[149], произошла от чрезмерного возлияния. Но Бату знал, из чьих рук Угедей получил это вино. Его поднес ему Абд-ар-Рахман.
   Оставалось только предполагать – то ли он подсыпал отраву в вино по прямому указанию императрицы Лю, то ли она просто намекнула на это, то ли он сам угадал ее тайное горячее желание свести счеты с мужем. А вот вариант, по которому она была бы совсем ни при чем, явно отпадает. Иначе Абд-ар-Рахман не получил бы от Туракины-хатун право заправлять финансами в правительственной канцелярии практически сразу после смерти великого каана.
   Императрица Лю единовластно распоряжалась и всеми прочими делами. Вначале сама, а потом к ней подключился Гуюк, вернувшийся из урусского плена, да как вовремя вернувшийся. Можно подумать, что Константин действовал рука об руку с Туракиной-хатун. Кто знает, каких сладкоречивых слов наслушался первенец Угедея, пока пребывал у каана Руси, но то, что их было много и все они льстивые, – точно.
   Казалось бы, какие могут быть заслуги у этого чванливого гордеца?! Он, Бату, потерпел случайное поражение, но оно не было разгромом. Да, он вынужден был отступить, но при этом сумел сохранить часть воинов, как своих собственных, так и родных братьев.
   А чем в это время занимался сам Гуюк?! Слушал откровенную ложь о том, как его сознательно бросили на убой, подставив под железные стрелы лучшей части войска Константина?! Подставив, потому что джихангир оказался глуп, да вдобавок еще и завистлив к великому полководцу и будущему великому каану!
   Так этих стрел в избытке отведали и воины, которые шли с Бату, причем ничуть не в меньшем, если не в большем количестве.
   А теперь этот глупец с умным видом утверждает, что вся затея с великим походом на страны, лежащие на закате солнца, не имела смысла и была задумана лишь в угоду самому Бату. Дескать, его отец был мудр, но оказался слишком доверчивым, прислушавшись к словам сына Джучи. Имя отца Бату произносилось Гуюком с таким презрением, что под ним явственно читалось иное – «сына меркитского ублюдка».
   На самом деле идти на западные страны нужно было южным путем, как и ходили в свое время непобедимые тумены его великого деда. Именно там лежат великие города, полные всяческих сокровищ. Именно там воинов ждет огромная казна багдадского халифа. К тому же он, Гуюк, христианин[150], поэтому должен оказать помощь своим единоверцам, угнетаемым в этих странах.
   – Пора расширить пределы владений моего брата Менгу, который вместе со мной испытал томление и все тяготы плена у урусов, – вещал Гуюк.
   «Сразу видно, что тяготы были немалые. Вон как рожа-то у тебя округлилась. Не иначе как с голоду опухла!» – очень хотелось выкрикнуть Бату, одиноко сидевшему с чашей кумыса в самом дальнем углу – спасибо братцу за такой великий почет! – но он сдержал себя.
   Идти сегодня в открытую против Гуюка означало бы не просто неминуемое поражение – на сей раз окончательное. Скорее всего, Бату просто не дожил бы до завтрашнего утра. Достаточно посмотреть, какие взгляды Гуюк кидал в его сторону, чтобы понять – тот использует любой повод, чтобы вцепиться в загривок Бату. Намертво.
   Тем более что на его стороне оказались не только все родные братья, но и большая часть двоюродных. Дети Чагатая за него, дети Тули – тоже, и даже Менгу, которого Бату считал своим другом, теперь смущенно отводит взгляд в сторону.
   Конечно, как тут не отворачиваться, когда Гуюк играет на руку Менгу. Ведь большой поход на западные страны и впрямь раздвинет пределы его улуса, который пока что не столь велик, а если принять во внимание непомерное честолюбие двух его младших братьев – Хубилая и Хулагу – то и вовсе мал.
   – Мы не выжили бы в этом плену, если бы христианский бог, которого у нас в степи некоторые по недомыслию иногда называют Тенгри, хотя на самом деле у него другое имя, не ниспослал нам неизбывную милость, вселив нужные мысли в мудрую голову каана урусов, – между тем продолжал разглагольствовать Гуюк. – Оказывается, нам нечего с ним делить.
   «Как это нечего?! – очень хотелось завопить Вату. – А как же Кулькан, который якобы продолжает болеть и потому остался в плену до полного излечения, ибо долгая дорога в родные степи может его погубить? Если нам всем плевать на завещание каана Угедея, которое теперь и впрямь неосуществимо из-за смерти Ширамуна, то давайте изберем Кулькана, который сын – слышите! – сын нашего великого деда!»
   Но хан знал, что это бесполезно.
   «Как можно поднять на белой кошме человека, которого нет на великом курултае?» – с недоумением спросят его родичи и будут правы.
   Потому-то Гуюк и нахваливает правителя урусов, что тот платит ему, удерживая у себя монгольского царевича. А если посоветовать отложить избрание до лучших времен и добиваться освобождения Кулькана, то чингизиды посмотрят на Бату уже не с недоумением, а с усмешкой, в которой он ясно прочтет: «Ты уже сходил в его земли, так что остуди свой пыл. У нас не так уж много туменов, чтобы кидаться ими».
   Бату, правда, все равно попытался это сделать.
   – Ты же сам сказал, что незажившие раны Кулькана – лишь повод, а на самом деле урус будет удерживать царевича как заложника. Разве это не унижение для всех нас, за которое надлежит немедленно отомстить? – спросил он.
   Гуюк насмешливо посмотрел на Бату.
   «Знаю, куда ты гнешь, – яснее ясного говорил его взгляд. – Но у меня есть слова, против которых тебе нечего будет возразить».
   – Разве непонятно, что едва мы пойдем на Русь, как Константин сразу умертвит сына нашего великого деда? Ты этого хочешь?! – И, не дождавшись ответа, отчеканил: – Для меня священна жизнь моего дяди, как последнего сына великого воителя. К тому же если мы будем жить с Русью дружно, то получим великие богатства, ибо половина великого торгового пути, который идет отсюда к гнусным франкам, принадлежит нам, а другая половина – Константину. Достаточно сохранять мир, и серебро само потечет к нам. Не надо будет даже слезать со своей кошмы. Верно ли я говорю, славный Елюй-Чуцай? – обратился он к худенькому старенькому китайцу.
   – Ты говоришь в высшей степени правдиво и справедливо, – немедленно откликнулся тот, всегда радевший о мире, и искренне добавил: – Я счастлив, что у мудрого отца оказался еще более мудрый сын.
   «А наш дед предпочитал брать сам, и полностью, а не половину», – мысленно прокомментировал Бату, но больше не встревал.
   Гуюк же, расцветший от искренней похвалы, продолжал:
   – Конечно, кое-кому это завидно, и они очень хотели бы нас рассорить, но у них ничего не выйдет. – И, будто услышав мысли Бату, заметил: – А когда мы одолеем багдадского халифа и поставим пяту на его спину, то сможем весь этот путь взять в свои руки. И кто нам в этом воспрепятствует, хотел бы я знать? – Он гордо подбоченился и победоносно огляделся по сторонам.
   Все молчали, включая и Бату. Не дождавшись возражений, Гуюк продолжил:
   – Что до урусов, то надо простить их каана. Не подобает держать зло на человека, с которым собираешься заключить мир на вечные времена, ибо урусы – храбрые и сильные воины, умеющие держать свое слово и не испытывающие зависти к величию нашего могучего улуса. Пусть они сидят в своих лесах. Охрана торговых путей будет их данью, ибо больше от них получить нечего, разве что деревья, которые не годятся в пищу.
   Все присутствующие угодливо засмеялись. Будущий каан шутит, значит, у него хорошее настроение. Это славно.
   Дальше Бату не слушал. И без того понятно, что все пропало. Сказавшись нездоровым, он уехал с курултая, ибо надежды на то, что изберут кого-то иного, не оставалось.
   Реальных кандидатов, помимо Гуюка, было только три. Но Ширамун мертв, Кулькан в плену у каана урусов, а третий – младший брат Чингисхана Темуге-отчигин, уже упустил возможность захватить власть. Если бы он оказался порасторопнее и поумнее, то как знать, но, когда Бату прибыл в Каракорум, все уже было кончено. Чего не отнять у Туракины-хатун, так это умения идти напролом и решительности добиваться своего, не останавливаясь ни перед какими жертвами.
   Ее не смутило, что в заговоре оказались замешаны весьма высокопоставленные лица из числа тех, кто начинал служить и выдвинулся еще при сотрясателе вселенной. Взяв в свои руки всю власть, она без колебаний раздавала нужным людям привилегии, пайцзы, наложила руку на суд и добилась у Шиги-Хутуху вынесения смертного приговора для всех своих противников, которых казнили в тот же день, включая и самого Темуге-отчигина.
   А неудачи продолжали обрушиваться на голову Бату одна за другой. Вернувшись в свой родной улус, он попытался было предпринять какие-то самостоятельные шаги, веря, что, несмотря ни на что, спор между ним и урусами еще не окончен. Ему даже удалось собрать целых три тумена, усадив в седла всех от мала до велика. Дело оставалось за братьями, а они…
   – Ведь каан Гуюк заключил с урусами мир, – развел руками добряк Орду. – Пойти против них – это пойти против Каракорума. Разве так можно, брат? Если каан прогневается, то нам всем придется плохо.
   И ведь как в воду глядел его старший брат, потому что через несколько недель после их разговора в Сыгнак к Бату прискакал гонец с посланием от Гуюка. В нем великий каан любопытствовал, для чего и против кого тот собрал эдакую силу? А уж дальше в тексте и вовсе была издевка.
   «Мы не верим, что Бату решился пойти против нашей воли и напасть на того, с кем мы решили жить в дружбе и согласии, – говорилось в нем. – Мы думаем, что хан по-прежнему покорен нашей воле и даже старается ее предугадать. Узнав о том, что мы собираемся в великий поход на багдадского халифа, он решил не упустить возможности дать своим нищим воинам немного разбогатеть. Что ж, мы одобряем его расторопность и разрешаем ему участвовать в нашем большом походе. А зная, что наш брат и сам выказал себя достойно в битвах с ханьцами, дважды заслужив одобрение нашего отца Угедея, мы дозволяем ему самому возглавить эти тумены, присоединив к ним воинов Орду-ичена и Шейбани-хана, которых поведут старшие сыновья.
   Тем более что Бату всегда питал к брату Менгу особую любовь и будет рад помочь ему расширить его улус».
   На этот раз приступа бешенства не последовало. Напротив, Бату впал в какую-то сонливую вялость и оцепенение, даже перестал принимать участие в излюбленном занятии кочевников – степной охоте. Все угольки надежды, которые и без того едва тлели в его душе, оказались плотно засыпанными холодным пеплом.
   Последние искорки окончательно погасли после того, как он, уже через три года, на обратном пути домой, услышал от своих воинов одобрительные слова о великом каане. И если бы это было просто одобрение, а то оно еще замешивалось на сравнении с тем походом, которым командовал Бату.
   Гуюк, затеявший эту военную кампанию, и в особенности Менгу, бывший великим джихангиром, и впрямь не обманули чаяний своих людей. Конечно, их возвращалось гораздо меньше, чем уходило, но такова судьба воина. Зато выжившие везли с собой немалую добычу. Поход, начавшийся, как записали китайские летописцы, летом в пятой луне года цзячень[151], когда скончался великий чжуншулин Елюй Чуцай, и закончившийся в девятой луне года динвэй[152], был действительно успешным.
   Менгу начал его еще раньше, разбив войска Румийского султаната и захватив в плен Гийас ад-дина Кай-Хусрау II, тем самым обеспечив себе простор для последующего наступления на халифат, поскольку за его спиной оставались лишь союзники – царь Киликийской или Малой Армении Хетум I и византийский император Иоанн III.
   После этого он вместе с князем Антиохии Боэмундом V незамедлительно обрушился на Халеб, именуемый европейцами Алеппо. Укрепления города действительно впечатляли. Чего стоил один только ров вокруг цитадели. Ширина его составляла метров тридцать, глубина – двадцать. Преодолеть такое без предварительной подготовки казалось невозможным. Но Менгу удалось выманить войско ан-Насира II из крепости. Имя, взятое султаном в честь знаменитого предшественника – Салах ад-дина, не помогло. В отличие от своего предка ан-Насир II был отважным воином, но никудышным полководцем.
   Инженерное сооружение, именуемое Вратами двух змей, на самом деле включает в себя несколько ворот. На одних из них, воздвигнутых по приказу султана аз-Захира Гийас ад-дина в 1209 году, есть изображения двух львов – один смеется, символизируя победу, а другой плачет в знак поражения. Этот год оказался для жителей Халеба годом плачущего льва.
   Выломав ворота, монголы хлынули в узкий сводчатый коридор, но надежды защитников сдержать их в этом удобном для обороны месте оказались напрасны, потому что одновременно с этим они ворвались в юго-западные ворота Киннесрин, а также в северные, которые назывались Баб Ан-Наср – Вратами Победы. Теперь получалось – победы туменов Менгу.
   Последние защитники города погибли близ Тюрьмы крови, а пленных озверевшие монголы утопили в огромной подземной цистерне работы еще византийских мастеров.
   Передохнув пару дней на развалинах, Менгу вихрем налетел на Ракку. И тут внушительные городские стены, протяженностью около пяти километров, не оказались для них препятствием. На четвертый день, ворвавшись через знаменитые Багдадские ворота, завоеватели уже весело пировали в мечети Джам Аль-Кабира и в знаменитом дворце Гаруна ар-Рашида, избравшего в свое время Ракку своей летней резиденцией. Жизнь мало похожа на знаменитые сказки «Тысячи и одной ночи», в чем жители города смогли убедиться в полной мере в эти злосчастные дни.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 [30] 31 32 33 34 35 36 37 38

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация