А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сокол против кречета" (страница 22)

   Субудай закряхтел еще сильнее. Сознаваться в том, что он не понимает, – не хотелось, да и отвык он от этого, а что говорить, он и впрямь не знал. Но тут, на его удачу, прискакал гонец от Шейбани, и все сразу стало на свои места.
   Тот сообщал, что в урусов, которых он, по повелению Бату, осадил у реки, вселились злобные духи, и они до сих пор не перестают сопротивляться его доблестным воинам. Сражаясь, словно страшные мангусы, они не хотят вложить свои сабли в ножны и покорно склонить голову перед братом великого джихангира. Более того, они уже соорудили себе укрепления, сидя за которыми беспрепятственно убивают его воинов.
   Подойти же к ним пока не получается, хотя он, Шейбани, уже послал туда, как и было велено, одну, а затем еще одну тысячу воинов, которых как раз не хватило для решающего штурма города. Если Бату прикажет, то можно послать и еще, но с оставшимися не то что штурмовать, но и вести осаду Биляра будет невозможно.
   Подтекст сообщения содержал в себе явный вопрос: «А может, ну ее, эту тысячу? Биляр-то поважнее будет. Там добыча, а с урусов-то что возьмешь?»
   Бату было понятно, что теперь Шейбани запросто может оправдать свою неудачу неукоснительным выполнением повелений брата. Да что там, уже оправдывает. Он раздраженно посмотрел на гонца, собираясь сказать что-то резкое, но тут новая мысль схлестнулась с вопросом, на который он искал и не мог найти ответа, и мгновенная догадка тут же пришла в голову: «Так вот же объяснение. Именно к ним, попавшим в ловушку, и направляется каан, вознамерившись выручить из беды».
   И тут же, следом за ней вторая: «Получается, что у Константина нет или почти нет пушек, иначе он не пошел бы на такое опасное дело. Ведь этим шагом он ставит под угрозу все свое войско. Если я запру моими туменами проход обратно, а я так и сделаю, то в капкане окажется все его войско».
   А вдогон прилетела и третья мысль, самая радостная: «Да он просто не знает, что я снялся с места и теперь могу одним прыжком закрыть эту дорогу! Значит, следовало…»
   – Передай Шейбани, чтобы он послал туда две или даже три тысячи своих воинов, но сломил непокорных урусов. Если и их окажется мало, пусть пошлет столько, сколько нужно. И скажи ему, что я прощаю неудачу под Биляром, но если он не одолеет урусов – не прощу!
   Субудай, сидевший рядом, только одобрительно крякнул, но вслух не произнес ни слова. Лишь позже, когда гонец удалился, он спросил:
   – Думаешь успеть разбить их до подхода каана?
   – И не просто успеть, – отозвался Бату. – Мы посадим воинов Шейбани на их место, а я нападу на него со спины, когда он будет на подходе туда. Когда же он повернется ко мне лицом, чтобы огрызнуться в ответ, и примет бой, Шейбани вонзит саблю ему под лопатку.
   – А что говорят твои люди, Орду-ичен? – осведомился Субудай у толстяка. – Сколько туменов у каана?
   – У него две тысячи воинов посажены на коней, – ответил тот. – Пеших же, если считать по кострам, два тумена, – и попросил Бату: – Брат, позволь моим людям тоже принять участие в этой битве. Город не убежит со своего места. Я могу оставить близ него половину своих воинов, а вторую повести с тобой.
   Джихангир хотел было ответить согласием, но верх взяла осторожность. Ни к чему рисковать, когда можно обойтись без этого.
   – Тебе и впрямь придется снять две или три тысячи с осады Булгара. Но будет гораздо лучше, если ты отправишь их во все стороны, чтобы они стерегли проходы и не пропустили к каану урусов подкрепления, которые могут прийти ему на помощь. Я доверяю тебе свою спину, брат, ибо больше доверить ее мне некому, – проникновенно произнес Бату и лизнул Орду в щеку.
   – Будь спокоен, брат! Я не пропущу ни одной урусской собаки, – пообещал Орду.
   – А ты помнишь, что у Константина есть пушки? – осведомился Субудай, когда они уже были в пути. – Мы вместе с тобой глядели на ту отару овец, которую урусы забили за один раз.
   – У нас тоже есть пушки, – напомнил хан.
   Он и вправду распорядился взять с собой все легкие орудия, которые могли оказаться гораздо более полезными не при осаде Сувара – потому он и забрал их оттуда – а во время открытого сражения.
   – Но у тебя нет тех, кто мог бы с ними управляться.
   – Бурунчи еще ни разу меня не подвел. У него что-то случилось, иначе бы он не опаздывал. Но любое препятствие преодолимо, а если нет, то всегда есть обходной путь, который длиннее прямого, но тоже ведет к цели. К тому же пешие тумены Константина – это не Биляр, не Булгар и не Сувар. У них нет стен, у них со всех сторон ворота. Если мы с Шейбани одновременно войдем и в передние, и в задние – что он сможет изменить?
   Через два дня Бату окончательно уверился в том, что Константин спешит выручить своих воинов и забрать у них пушки, столь нужные ему. Царь ни разу даже не попытался изменить направление своего движения, а теперь и не смог бы этого сделать – по противоположному берегу Камы шли тумены самого Бату, а лесистая местность не давала возможности свернуть подальше от реки. Узкая открытая полоса – где верста, где две, но никак не больше, позволяла идти только строго по берегу, никуда не сворачивая.
   Более того, каан так спешил, что его передовые отряды все больше и больше удалялись от обозов. К сожалению, воспользоваться таким благоприятным случаем удалось только раз. Уж слишком велико пока было расстояние между урусами и туменами Бату.
   Тем временем Константин прислал очередное посольство с новым предложением о заключении мира.
   – Как я могу заключать мир с человеком, который оскорбляет меня, не веря в чистоту моих помыслов, и до сих пор не распустил свои тумены, хотя я давно повелел ему это сделать. Пусть покорится моей воле и придет ко мне со склоненной головой, тогда я стану с ним говорить! – надменно ответил хан.
   Константин, разумеется, не послушался, да иного Бату и не ожидал. Плохо, конечно, то, что каана урусов не столь сильно напугало известие о том, что хан Гуюк со всеми своими туменами преспокойно пирует в его Рязани и, устав тешится прелестями жены и дочерей Константина, теперь отдыхает, возложив свои сафьяновые сапоги на их мягкие белые животы.
   – Я не спешу на Рязань, потому что знаю – добыча будет поделена по справедливости[106]. Зато мне достанется почет, когда я разобью его войско, – пояснил он послам, перепуганным таким известием, даже не слезая со своего саврасого жеребца – на иных Бату не ездил, стараясь и в этом подражать великому деду[107], – и немедленно отправил их обратно.
   Сам же остановил свои тумены, в ожидании, когда Константин в панике метнется обратно, дабы спасти хоть что-то. Тут-то Бату и прыгнет, переправившись на его берег и перегородив ему путь.
   Жаль. Не вышло. Не испугался. Не повернул. А может, и дрогнул, но обреченно идет вперед, хотя и не видит перед собой цели? Такое тоже случается. Но ничего. В конце концов каан урусов, лишенный оберег-камня, все равно неминуемо будет разбит.
   По подсчетам Бату, уже перешедшего вслед за Константином на другой берег Камы, чтобы окончательно отрезать ему обратный путь, и сократившего расстояние до опасно близкого, уже завтра можно было попытаться сделать последний прыжок, уцепившись за вражеский обоз.
   Разумеется, захватить его сразу навряд ли получится. Нельзя полагаться на слишком большую удачу. Но войско Константина, защищаясь, неминуемо остановится, оказавшись, само того не подозревая, в опасной близости от затаившихся тысяч Шейбани. При этом та тысяча, которая якобы осаждала горстку урусов, демонстративно отхлынет на другой берег реки, испугавшись приближения основного войска врага.
   Тем самым бдительность каана окончательно будет усыплена, и он обратит свой взор на Бату. Потом урус, конечно, обернется, но будет уже поздно. Волк Шейбани уже прыгнет, и спастись от этого прыжка будет невозможно.
   Бату почему-то вдруг вспомнилась степь….
   Нет на свете животного глупее верблюда. Когда волку хочется полакомиться свежим, пускай и жестковатым мясом, он просто подходит к пасущемуся «каравану пустыни» и прыгает, вцепившись зубами в мягкую длинную шерсть на шее. Тяжестью своего тела он увлекает животное вниз, и верблюд послушно ложится.
   Тогда волк перепрыгивает через него, неспешно обходя вокруг, и затем начинает терзать покорную жертву, начиная свою трапезу обычно с крупа, жадно вгрызаясь в живое тело. Верблюд стонет от боли, но даже не делает попыток подняться, продолжая покорно лежать под степным хищником.
   Теперь такой же покорной верблюдицей для Бату должна была стать Русь. Осталось только совершить точный прыжок, разбив два жалких тумена Константина, и она смиренно опустится и ляжет, распластавшись перед ханом во всей своей первозданной наготе. Он же неспешно приступит к сытной трапезе, терзая ее мягкое белое тело и кусок за куском вырывая из него окровавленное сочное мясо. Кусок за куском, кусок за куском…
   Но тут Бату оторвали от сладостных размышлений. Он недовольно поморщился, но, услышав, что прибыл посланец Шейбани, довольно кивнул.
   – Хан Шейбани повелел передать своему брату и великому джихангиру, что все идет успешно, – выпалил радостный гонец. – Еще день или два, и урусы не выдержат бешеного напора его доблестных батыров.
   – Как… день? Как… два? – изумленно прошипел Бату и, переходя на истошный крик, злобно взревел: – Какой день?! Какие два?!
   Спрыгнув с коня, он кинулся к гонцу и принялся нещадно пинать его острыми носками своих гутулов. – Он должен был вырезать их еще вчера! Вчера, а не сегодня и не завтра. Завтра там будут тумены урусов, и он ничего не сможет сделать!
   Клубы морозного пара вырывались изо рта Бату таким густым облаком, что вконец перепуганному гонцу стало казаться, что разъяренный джихангир вот-вот превратится в страшного мангуса, который накинется на него и растерзает.
   Однако, к счастью для воина, хан превращаться в чудовище не стал и, устало пнув напоследок вестника Шейбани, велел ему возвращаться обратно и передать… Тут хан задумался и понял, что, пока гонец кружным путем станет возвращаться к его брату, время все равно безвозвратно уйдет, так что план действий нуждался в изменениях, притом срочных.
   – Скажешь Шейбани, что джихангир разгневан. Огонь его досады может притушить только одно. Он должен… – Не договорив, Бату рявкнул на подошедшего турхауда: – Тебе что нужно?!
   Тот в ответ молча указал на трех всадников, которые, спешившись, уже стояли позади стражника в ожидании, когда на них обратят внимание.
   – Они из тумена Бурунчи, который идет следом, – коротко доложил кешиктен.
   Субудай, также спешившийся и стоящий рядом с Бату, недоуменно посмотрел своим единственным выпученным глазом на хана. Тот тоже удивился. Зачем нужны гонцы, если рядом весь тумен, следовательно, и сам Бурунчи? Или тот хочет, чтобы Бату излил свой гнев за опоздание темника на ни в чем не повинных воинов? Нет уж. Не зря его зовут Саин-ханом. Он не только могуч, но и справедлив, а потому не станет подвергать их наказанию. Довольно и гонца от Шейбани. Более того, он даже самого Бурунчи не будет карать, хотя и следовало бы. Он позволит ему в завтрашнем бою командовать пушкарями-урусами и искупить свою вину.
   Но что это?! Едва прибывшая троица увидела, что хан обратил на них внимание, как тут же все они рухнули на колени, склонив головы до самой земли, и поползли к Бату. Хан насторожился. Гонцы так не кланяются, когда хотят обрадовать джихангира. Так пресмыкаются, когда…
   – Вы привезли пушки? – сурово спросил Бату.
   – Нет, – дружно ответили те.
   – Понятно. Мне жаль, что Бурунчи оказался таким жалким трусом и не решился предстать передо мной сам. Ему нечего сказать в свое оправдание, вот он и прислал вас.
   – Это не так, великий хан. Ему есть чем оправдаться перед тобой, – глухо произнес один из гонцов и на мгновение поднял голову, посмотрев на Бату. – И если бы он был жив, то никогда не послал бы нас к тебе, ибо недостойно сотнику говорить с ханом, когда жив его темник или хотя бы тысячник.
   Теперь Бату узнал говорившего. Это был Кутух, который начинал рядовым воином еще при его деде, впервые отличившись при взятии столицы тангутов.
   – Тогда скажи мне, Кутух, как вышло, что вы не привезли ничего кроме вести о том, что ваш темник погиб? Пушек нет, темника нет, – повернулся он к Субудаю, словно жалуясь на такое вопиющее непослушание. – А князь Святозар и пушкари Урусов? Они хоть с вами?
   – Нет.
   – Почему?! – взвизгнул потерявший терпение Бату, но тут же взял себя в руки и закончил фразу совершенно иначе, гораздо сдержаннее, хотя внутри все клокотало, будто в казане с кипящей шурпой. – Почему я должен вытягивать из тебя каждое слово? Скажи все, но по порядку!
   Сотник послушно приступил к рассказу, который оказался краток, поскольку монгол знал немногое. Впрочем, если бы Бату ткнул пальцем в любого другого из этой троицы, рассказ от этого не стал бы длиннее, ибо никто из оставшихся в живых так толком и не понял, что именно произошло.
   Их сотни находились в ту злополучную ночь не в крепости, а в степи. А где ночует сотня, там должен быть и ее сотник. Так говорит Яса. Тысячники тоже должны были находиться вместе со своими воинами, но Бурунчи позволил им отдыхать в крепости.
   Тот же, кто знал не только все подробности, но и причины случившегося, сейчас находился слишком далеко от хана. Звали его князем Святозаром.
* * * ...
   Трудно сказать, почему царь Константин избрал столь странный маршрут движения для своих войск. Вести все собранные к тому времени полки вдоль по Каме якобы на выручку Ряжского полка, как бы за это предположение ни ратовали многоуважаемые господа Мездрик и Потапов, не имело ни малейшего смысла.
   Во-первых, тем самым Константин открывал дорогу на совершенно беззащитную Русь, и он этому уже никак не мог воспрепятствовать – пешим за конными не угнаться. Во-вторых, в тех диких местах невозможно было получить существенной поддержки со стороны местного населения.
   В-третьих, я хоть и не стратег, но сами посудите – велика ли была Константину выгода с одной-единственной тысячи и стоило ли дело того, чтобы самому залезать в западню.
   Говорят, что полки не имели пушек. Честно говоря, я сомневаюсь в этом. В городах были, а в полках нет? Что-то не клеится. Утверждают, что их вез Ряжский полк, воины которого делали все, чтобы не допустить их попадание в руки монголов. Но они уже были у степняков, и в немалом количестве.
   Остается последнее и наиболее логичное – скорее всего, Константин получил сведения, что на Рязань идут еще пять или шесть туменов, и он потерял от страха голову. Подтверждает это предположение и то, что, несмотря на огромные требования, которые выдвинул Бату, царь согласился удовлетворить их в полном объеме, спасая жизнь внука. Как хотите, но это не делает ему чести.
   Если бы аппетит монголов от такой уступчивости не возбудился бы еще больше – как знать. Не исключено, что Русь полностью лишилась бы всех степей в южном подбрюшье, из которого потом было бы так удобно ходить в набеги на оставшуюся территорию. Словом, Бату сам виноват, проиграв уже выигранную кампанию.
Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности.Т. 3, с. 278. СПб., 1830
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 [22] 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация