А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сокол против кречета" (страница 17)

   – Напрасно ты думаешь, что он, узнав о дорогих гостях, не выехал к ним поближе, – заметил Пестерь.
   – Стало быть, он рядом? – невинно спросил хан.
   – Из Нижнего Новгорода путь сюда не столь уж и далек, – пояснил посол и сразу же, еще до увесистого тычка в бок, полученного от старого боярина, осекся, поняв, что сморозил лишнее, – ни к чему этой узкоглазой образине знать, где находится государь и чем он занимается.
   От осознания собственной ошибки лицо его мгновенно заполыхало кумачом, и он, не зная, как исправить упущение, ляпнул:
   – Я хотел сказать, что государь придет, когда сам изволит, то есть захочет прийти, то есть… – и смолк, поняв, что окончательно запутался.
   Развеселившись, Бату бросил совсем иной взгляд на турхауда, до сих пор стоявшего в нерешительности, и для надежности чуточку, совсем легонько, мотнул головой в знак отрицания, после чего послушный охранник вновь утопил саблю в ножны и застыл в ожидании дальнейших повелений.
   – Что ж, – развел руками хан. – Коли так, то мне надо поспешить с вашим угощением. Иначе получится, будто я намеренно задержал вас до самого прибытия каана, – и хлопнул в ладоши.
   Честно признаться, не у одного Ожига Станятовича екнуло в сердце от этого хлопка, который мог означать что угодно – от вынесения смертного приговора до приглашения на честной пир. На деле же сигнал хана оказался совсем безобидным. Во всяком случае, мгновенной беды не приключилось.
   Вошедшие слуги молча, но весьма красноречиво предложили гостям удалиться, хотя взашей их не толкали и более того – вежливо проводили до шатра, разбитого к тому времени русичами из числа охраны.
   Шатров было пять. Один предназначался для посольства, а четыре – для охранников, хотя случись что – и навряд ли они сумели бы помочь. Не могут четыре десятка воинов противостоять многим туменам.
   Бату же, незамедлительно вызвав гонцов, прибывших от Бурунчи, повелел им гнать коней во весь опор, чтобы как можно раньше отвезти темнику повеление о новом сроке явки в его стан. Потом он повернулся к Субудаю, дабы обсудить с ним то, что удалось узнать от болтливого посла урусов, который, сам того не подозревая, выдал очень многое.
   Учитывая местонахождение Константина и его полков, хану становилось понятным не только то, что царь намеревается делать дальше, но и кое-что еще, причем не менее важное. Получалось, что Константин не знает о том, что сейчас силы монголов разделились надвое, и даже не подозревает, какая страшная угроза нависла над его стольным городом.
   «Не иначе, после того как мои люди разрушили оберег урусов, их каан совсем потерял голову», – злорадно подумал Бату.
   Это была приятная новость. Упоительнее открытой битвы, даже если она мудро задумана, может быть только погоня за отступающим врагом, особенно когда это отступление все больше и больше напоминает бегство. Но это означало и то, что каан оставил свою столицу незащищенной, со слабеньким гарнизоном.
   Задача главного соперника Бату – Гуюк-хана – тем самым неизмеримо упрощается. Теперь городу Константина точно не устоять, значит, вся добыча, включая и казну, достанется самодовольному и чванливому сыну Угедея. Тут как раз радоваться было нечему. Опять же получалось несправедливо – его, Бату, ждет войско Константина, а Гуюка – казна.
   «А если не спешить? – мелькнуло у хана в голове. – Зачем вообще торопиться выходить навстречу? Не проще ли подождать его, стоя близ Сувара, а когда тот изготовится для битвы, дать знать, кто сейчас сидит в его Рязани. Скорее всего, тот метнется обратно, и вот тут-то можно будет ударить ему в спину. Что там упоительнее битвы? Правильно. А гнаться конному за пешим – двойное удовольствие, потому что гораздо раньше устанет рука от постоянных взмахов саблей, чем верный конь от погони за беглецами».
   Мало того, что это будет легкая победа, но Бату достанется еще и неплохой хашар, который ему пригодится для штурма Булгара, Биляра и злополучного Сувара. Да и неизвестно, как там с Гуюком.
   Великий Тенгри, исходя из простой справедливости, может и отказать недостойному в победе. Если уж здешние жители оказывают яростное сопротивление, то урусы не в пример воинственнее. Они преспокойно выдержат все атаки Гуюка до подхода туменов Бату и его братьев.
   Только джихангир не так глуп, как этот кичливый хвастун. Он привезет с собой пушки урусов, которые уже в пути, и Рязань непременно упадет к ногам Бату. По такому случаю можно и пожертвовать богатствами булгарских городов. Они все равно никуда не денутся, только их черед придет позже.
   Все это Бату и высказал сейчас Субудаю и даже слегка смутился. Редко кого одноглазый барс жаловал своей скупой похвалой. Даже самого хана и то редко. Если считать за все время, то хватит пальцев на одной руке и еще трех на другой. И это за целых десять лет.
   Гораздо чаще Субудай, не желая тратить слов попусту, удостаивал хана простым молчаливым кивком – если был согласен с его решением, или неодобрительным хмыканьем. Правда, последнего не случалось давно, года четыре, если не все пять.
   Однако сполна насладиться триумфом Бату не пришлось. В юрту вновь вошел турхауд, который почтительно доложил о том, что прибыл еще один гонец, на сей раз от Шейбани. Брат сообщал, что дозоры, высланные, согласно повелению Бату, далеко на восток вдоль Камы, на обратном пути встретились со странным обозом, который сопровождала пешая тысяча урусов.
   Странным, поскольку те везли на своих санях множество пушек, но стрелять из них почему-то не стали. Взять их лихим наскоком не получилось, потому что стрелы урусов, выпускаемые из их железных луков, летят гораздо дальше, чем монгольские, и перебить этих людей, находясь на безопасном расстоянии, не получается.
   Однако тысячник, который командовал всеми дозорами, решил не упускать урусов, а сам тем временем послал гонца к Шейбани с вопросом, что ему делать дальше. Тот повелел удерживать их и дальше и тут же известил брата.
   – Вечное небо сегодня решило до конца излить на меня свою благодатную синеву, – заметил Бату Субудаю, выяснив все подробности у гонца.
   Мало того, что со стороны степи к нему движется Бурунчи, так вдобавок сами урусы попали в ловушку. Трудно сказать, откуда вообще взялись у них эти пушки, но в том, что они везли их к своему царю Константину, сомневаться не приходилось. Теперь же получалось следующее. Во-первых, это страшное оружие не получит каан урусов, потому что – это как раз во-вторых – их получит джихангир.
   – Сколько в том обозе саней с пушками? – уточнил Бату у гонца.
   – Они накрыты, поэтому трудно сказать, во всех ли санях там пушки, – ответил простуженным голосом монгол.
   – Ну а самих саней, – нетерпеливо уточнил Бату.
   – Если каждый палец в моей руке был бы рукой, я все равно показал бы все до одной, – ответил тот.
   Хан даже присвистнул. Это было впятеро против того, сколько ему вез Бурунчи.
   – Завтра на рассвете ты с двумя моими сотнями поедешь обратно к Шейбани. Передашь, что джихангир повелевает ему во что бы то ни стало забрать у урусов эти пушки и немедля везти их сюда, – медленно, чеканя каждое слово, произнес Бату. – Ты все понял? – И потребовал: – Повтори!
   Выслушав собственное повеление из уст гонца, хан дополнил его:
   – Если Шейбани не хватит той тысячи, пусть он бросит на урусов еще одну или даже две тысячи воинов, но не отступает, пока не добьется победы.
   Оставшись один, Бату наконец-то с кряхтением кое-как сполз с золотого трона, несколько минут постоял в задумчивости, разминая затекшую спину, и тоже вышел. Все-таки в той бедной юрте ему было гораздо уютнее. Он даже и здесь неосознанно копировал своего деда.

   Глава 12
   У каждого свой жребий

   Ты, правда, слишком груб и вздоришь с ним
   Без перерыва с самого приезда.
   Напрасно думать, будто резкий тон
   Есть признак прямодушия и силы.
Уильям Шекспир
   Три дня провели послы в ставке монголов. Пестерь теперь был более сдержан в речах, стараясь не допустить никаких оплошностей, хотя хан всячески вызывал его на откровенность, заходя то с одной, то с другой стороны. Чтобы вывести посла урусов из себя, Бату на третий день даже выложил на стол переговоров, хотя правильнее было бы сказать – на дастархан[82], постеленный прямо на кошму, то, что он до поры до времени приберегал.
   Хан сознательно выбрал для этого время трапезы, чтобы не мешало жесткое сиденье трона, порядком надоевшее степняку. По-прежнему за спиной у каждого из пирующих русичей стоял турхауд. Чашки с вареной бараниной поменяли уже в третий раз, и Бату решил, что пора настала.
   – Я говорил, что пришел на эти земли вовсе не из жажды их завоевать, – благодушно произнес он, не глядя в сторону Пестеря, хотя было ясно, что ханская речь предназначена в первую очередь для него и остальных послов. – Мои люди не зря называют меня Саин-хан, что означает справедливый. Вот ради того, чтобы восстановить справедливость на этих землях, я и пришел. Разве справедливо, когда два сына одного отца получают совсем разное наследство – один все, а другой ничего?
   – Может быть, и нет, – Пестерь сразу сообразил, в чей огород может полететь этот увесистый камень. – Но я думаю, что это дело только самих сыновей. Пусть они разберутся полюбовно и решат – по совести ли была проведена дележка.
   – Они и решают. А меня хан Мультек как раз и пригласил в качестве судьи, – пояснил Бату. – Что же до Руси, то я и тут вижу, что каан Константин поступил неверно, отдав все свое добро сыну Святославу, в то время как у него есть еще один сын – Святозар. Чем он хуже? Думаю, что будет только справедливо, если он отдаст половину всех своих земель вместе с Рязанью младшему сыну.
   – Ты хочешь сказать, хан, что князь Святозар тоже обратился к тебе с просьбой восстановить справедливость? – иронично усмехнулся Пестерь.
   – Да, я хочу сказать именно это, – важно кивнул Бату.
   – И он может повторить свои слова? – встрял в разговор Ожиг Станятович.
   – Конечно, – широко развел руками Бату. – Святозар не из тех людей, кто сегодня дает свое слово, а наутро забирает его обратно. Он долго терзался в раздумьях, прежде чем обратился ко мне, но, зная, что слово отца твердо и переиначивать его тот не станет, пришел ко мне.
   Послы недоверчиво переглянулись.
   – Хотелось бы услышать это и от него, – неуверенно проговорил Пестерь.
   – Сейчас его нет рядом. Он задержался, потому что помогает мне взять отцовские крепости, как часть его наследства. Взять и поставить в них моих воинов, потому что он доверяет им больше, чем людям отца. Опять же в степи моим камнеметчикам легче и проще обучаться огненному бою, который я успел оценить по достоинству еще летом. Учит их Святозар со своими пушкарями, вот он и задерживается. Но через два-три дня вы сами его увидите и сможете об этом спросить. – И лениво поинтересовался у Пестеря: – Как ты мыслишь, посол, долго ли продержатся те глупцы на стенах, если я наставлю на них все пушки, которые прибудут сюда вместе со Святозаром?
   Еще один помощник Пестеря по имени Яромир, будучи не в силах сдержать себя, жалобно охнул. Сам Пестерь тоже не торопился с ответом, всячески оттягивая его. Он неспешно потянулся за чашей с кумысом, медленно поднес ее к губам и помаленьку, мелкими глотками, пил, пока она не опустела. Дальше время уже не оттянешь – надо что-то говорить, только вот что?!
   – В наших святых книгах говорится: «Много замыслов в сердце у человека, но состоится только определенное Господом»[83]. Иными словами, сбудется все так, как угодно Небу.
   – А если оно промолчит, не желая никому мешать? – улыбнулся Бату.
   – Как я могу говорить, если промолчит даже Небо, – слукавил посол. – К тому же я не видел, сколько у тебя этих пушек.
   – Считай сам, – равнодушно пожал плечами хан. – Твой каан поставил на Яике шесть крепостей. В каждой из них, как сказал мне Святозар, двадцать малых и десять больших. Сложи их вместе и получишь ответ.
   На самом деле это была обычная догадка, и князь ничего ему не говорил. Разве что как-то раз с гордостью обмолвился, что у его отца все равны, и потому даже в Оренбурге установлено столько же пушек, сколько и во всех других крепостях. Далее вывод напрашивался сам собой. Если не больше, то уж, во всяком случае, не меньше, а значит – везде поровну.
   Однако такая осведомленность хана произвела на русских послов удручающее впечатление. Неужто и впрямь Святозар Константинович стал израдником?[84]
   – Опять же очень многое зависит от навыков и умения, а потому мне все равно трудно судить, – снова вывернулся Пестерь. – Ты сказываешь, что орудия еще в пути. Что ж, когда их привезут, тогда и поглядим.
   – Привезут, непременно привезут, – кивнул Вату. – Вместе с княжичем привезут. Правда, Святозар отчего-то очень злобился на своего… как это по-вашему?..
   – Братанича, – угрюмо отозвался Ожиг Станятович, давая передохнуть Пестерю.
   – Вот-вот, на братанича. Уж не знаю, чем он так ему досадил. Только вы не подумайте чего плохого, – встрепенулся Вату. – Неужто я не понимаю и дал бы в обиду старшего внука каана.
   – Ты хочешь сказать, хан, что княжич Николай Святославич жив и сейчас гостит у тебя? – медленно уточнил бледный Пестерь.
   – Что я хочу сказать, то я и говорю, – строго заметил Бату. – Он и впрямь жив, и ему очень нравится гостить у меня. Конечно, если дед будет очень настойчиво просить его вернуться, то он, как послушный внук, не посмеет пренебречь такой просьбой. Погодите-ка, – встрепенулся джихангир. – Кажется, он – наследник Святослава? Ай-яй-яй! – вдруг горестно завопил он. – Получается, что если с княжичем что-то случится, то Святослав лишится своего наследника. Как же это я не подумал. Надо было окружить его не сотней, а тысячей своих людей, чтобы с его головы и пылинки не упало.
   – Ты немного ошибся, хан, когда сказал, что в случае смерти княжича Николая Святослав лишится наследника, – прервал притворные причитания Бату посол и с радостью подметил, как лицо собеседника вытянулось от удивления.
   – Разве он не наследник? – недоверчиво уточнил Бату. – А князь Святозар говорил мне совершенно иное.
   – И он тебя не обманул, – вздохнул Пестерь. – Только у царевича Святослава много детей, так что в случае смерти княжича Николая он потеряет лишь одного из сынов.
   – Не одного из, а старшего, – поправил его Бату, для наглядности подняв указательный палец правой руки. – Это очень важно, урус.
   – Значит, все унаследует его следующий сын, – равнодушно пожал плечами Пестерь.
   – И каану Константину будет совсем не жаль своего старшего внука?
   Вот когда Ожиг Станятович не просто обрадовался – возликовал, что не его поставил Константин в начальные послы. Давать ответ на такой вопрос, да притом совершенно не имея времени на раздумье, – задачка еще та.
   – Так ведь война, – выдохнул Пестерь побелевшими губами. – Вон сколь людишек полегло от рук твоих воев. В иной семье не одного, а сразу двоих оплакивают. Получится, что и нашего царя горе не минует. Что уж тут теперь. Да и грех живого человека оплакивать. Ты же сам сказал, что он жив.
   – Я боюсь, что если мы не сможем договориться с кааном, то княжич от столь тяжких переживаний может скончаться, – заметил Бату.
   – Отчего ж с хорошим человеком не сговориться. Ты сказывай, хан, сказывай, – поторопил Пестерь.
   – Я ведь уже говорил, что мне самому ничего не нужно, – напомнил Бату. – Мое сердце жаждет только справедливости. Пусть твой каан не мешает мне устанавливать ее у булгар и сам займется тем же в собственных владениях. Святозар – воин. Ему больше по душе вольная кочевая жизнь. Поэтому он хочет немногого – все степи с крепостями, какие только есть у Константина. Ну и еще сам град Рязань. У кочевых народов принято родовой улус отдавать младшему из сыновей, чтобы он помог своим родителям сытно и спокойно жить в старости.
   – Ты считаешь, что если мой государь не отдаст Рязань Святозару, то у него к старости не будет ни куска хлеба, ни глотка воды, ни крова над головой? А мне казалось, что кому бы он ни отдал свои земли, все равно от голода не умрет, – невозмутимо ответил посол.
   Бату фыркнул и одобрительно посмотрел на Пестеря.
   – Ты молодец, – похвалил он. – Хорошая шутка помогает даже в серьезной беседе. Но у нас в степи Яса едина для всех. Ее соблюдает и простой пастух, и великий каан Угедей, который не спорил со своим отцом, а моим дедом, когда тот завещал родной улус не ему, а младшему сыну Тули.
   – И наш государь говорит, что Русская Правда едина для всех – от царя до смерда, – согласился Пестерь. – Но в ней прописано иное. И как нам тогда быть, великий хан, если весь русский народ от Галича и Киева до Рязани и Нижнего Новгорода будет жить по Русской Правде, а сам царь – по Ясе твоего деда? Хорошо ли это? Одобрит ли его народ?
   – Хоп! Я сказал все, что хотел, – буркнул Бату, вновь не сумев найти нужного ответа. – Передашь мои слова своему царю и привезешь мне его ответ. Но ты должен поторопиться. Святозар – мой союзник. В благодарность за то, что он для меня уже сделал, – я имею в виду крепости на Яике и искусство огненного боя, – я обещал подарить ему жизнь княжича. Он свое слово уже сдержал. Я не знаю, что мне ему ответить, когда он приедет сюда и напомнит о моем слове, – и пытливо впился глазами в лицо посла, однако, не заметив на нем ни тени тревоги или волнения, разочарованно продолжил: – Если ты очень поспешишь, то я, пожалуй, немного обожду с ответом Святозару, а потом все будет зависеть от слов твоего каана, – и снова пристально посмотрел на Пестеря.
   Однако проклятый урус будто издевался над ханом, держа свои чувства за семью замками.
   – Иди, – почти сердито повелел Бату. – Я устал и хочу спать. И еще у меня много дел, – невпопад добавил он. – А ты иди и думай.
   Однако невозмутимость Пестеря была лишь маской. Каждый, кто смог бы сейчас проникнуть в большой посольский шатер, на вершине которого реяло красное полотнище с гордым белым соколом, широко раскинувшим свои крылья и сжимающим в когтях меч, увидел бы совсем иное.
   Посол метался из одного угла в другой, благо шатер, в отличие от круглой юрты, эти углы имел. Все остальные, сидя на лавке, лишь молча наблюдали за этим.
   Иногда усилием воли Пестерь заставлял себя остановиться, а то и усесться на лавку, но ненадолго, после чего вновь продолжал блуждать из угла в угол.
   – Что ищет – неведомо, – прокомментировал Яромир.
   – Пятый угол, – пояснил Ожиг Станятович. – Вот только найдет ли, бог весть.
   – Ну как я государю скажу, что его внук в полоне, а сын и вовсе иуда?! – завопил Пестерь, возмущенно глядя на сидящих товарищей. – А вы тут расселись как ни в чем не бывало, словно вам и дела до этого нету!
   – Кто легко верит, тот легко и пропадает, – невозмутимо отозвался Ожиг Станятович. – Мало ли что там нехристь сбрехнет. Покамест у нас ни видоков, ни послухов[85], ни самого Святозара. Да и княжича Николая хан нам тоже не показал. Одни словеса голимые.
   – Это ты к чему? – буркнул Пестерь.
   – К тому, что есть близ Рязани селище, Березовкой прозывается. А в нем смерд проживает. Его за язык все Клюкой[86] величают. И вот этот Клюка иной раз такое загнет – на санях лжу не увезешь. На деле же – ни крупицы правды. Вот у кого хану поучиться бы.
   – Так ты мыслишь… – растерялся Пестерь.
   – А тут и мыслить неча, – хмыкнул старый боярин. – Лжа все это голимая. Так почто над ней голову ломати?
   – А ежели нет? – вступил в разговор худой как жердь Копр – человек воеводы Вячеслава. – Что касаемо пушек, то тут он не сбрехал. Мои люди самолично их в стане у хана углядели. Малых орудий аж семь десятков да больших девять. Спрашивается, откель они у него?
   – Так это он в степи отнял у тех, кого побил, – предположил Яромир.
   – В степи полсотни орудий было и ни одного тяжелого. Выходит, остатние в Оренбурге взяты. А как поганые в крепость проникли? – спросил Копр.
   – Разве устоишь, когда на тебя такая силища наваливается? – буркнул Ожиг Станятович.
   – Отчего же не устоять. Вон Сувар-то, перед глазами. И силища не помогает. Выходит, что… – а договаривать не стал, толкнув в бок Церя. – Скажи им про Святозара.
   Церь смущенно кашлянул в кулак и тоскливо покосился на Копра.
   – А надо ли? – осведомился он тихо.
   – Надо, – отрезал Копр. – Это начальные у нас разные. У них – боярин Коловрат, у меня – воевода Вячеслав Михалыч, у тебя – боярин Любомир. Но государь надо всеми ими единый, стало быть, и мы все одним делом занимается, разве что с разных сторон на него глядим. Чего уж нам таиться. Опять же неведомо как завтрашний день сложится, кто из нас живой останется, – безжалостно продолжал он. – Хорошо, если все семеро, а если один? Выходит, все про все и ведать должны, чтоб в случае чего государю от наших смертей урона не было.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [17] 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация