А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Ледяная симфония" (страница 2)

   Обследование жилого модуля и склада не дало никаких результатов. Складывается впечатление, что персонал станции был эвакуирован инопланетянами, причем по согласию ученых. Они заправили кровати, утилизировали мусор, сложили вещи – и погрузились на летающие блюдце.
   Или ушли.
   Но куда?
   Вот уже три часа кряду копаюсь в компьютерной сети станции. Ничего необычного, все штатно – рабочие программы, записи об исследованиях и экспериментах, файлы отчетов, личные файлы (по большей части фотографии родных и близких), фильмы, музыка…
   Муляж. Это слово всплывает из подсознания и маячит передо мною, словно воздушный шарик. Все здесь – и эта образцово-показательная станция, и четверо геологов, и заправленные постели, и букридер – словно бы один большой муляж, ширма, за которой скрывается какая-то зловещая тайна.
   Сюда нужно не одинокого инспектора из СЧС, а полнокомплектную бригаду следователей из службы безопасности Комитета.
   Связь, мне нужна связь! По сути, вся наша цивилизация сегодня – это каналы обмена информацией и линии связи. Без коммуникации мы – ничто…
   Так, отставить рефлексию. Метель стихла, закончится когда-нибудь и магнитная буря. У меня есть время, и я должен, обязан разобраться, что произошло на станции под номером Двенадцать.
   Возвращаюсь к компьютеру. Пытаюсь понять, над чем трудилась четверка геологов в последнее время. В файлах отчетов бросается в глаза слово «трещина»: «повторных спуск в трещину», «необходимость нового спуска в трещину», и даже «пора вновь посетить трещину».
   Трещина – это один из разломов Герхарда – Дубинина, тот самый второй. Фактически – щель во льду шириной несколько десятков метров и глубиной четыре с лишним километра. В ней оборудована система спуска и подъема, нечто вроде свободно висящего лифта на тросах.
   Трещина, трещина… Геологи брали с ее дня образцы для исследований. Но зачем они так часто опускались туда? Достаточно было и одного раза – насобирал камней, наотбивал осколков – и сиди, разглядывай их под микроскопом, трави кислотами, просвечивай, спектрографируй…
   Мне нужно передохнуть, выпить кофе, перекусить – и подумать. Лезть в трещину категорически не хочется. Четыре километра, клеть подъемника, бездна под ногами – с моей акрофобией это настоящее испытание.
   Но лезть придется. У меня пока одна-единственная рабочая версия – геологи в нарушение инструкции спустились в трещину все вместе, и там, внизу, с ними что-то случилось.
   …По стеклу иллюминатора ползет прозрачная капля конденсата. Иллюминатор выпуклый, похожий на те, что имеются на самолетах ледовой разведки – этакая стеклянная чаша или миска полуметрового диаметра. Если вставить в него голову, можно увидеть то, что находится прямо внизу или сбоку. Я понимаю, для чего такие обзорники нужны на самолетах полярной авиации, но зачем он здесь, на станции номер Двенадцать?
   На всякий случай – все нужно проверить самолично, это один из главных принципов нашей работы – наклоняюсь, всовываю голову в иллюминатор и упираюсь лбом в ледяное влажное стекло. Что я отсюда увижу? Слева – угол научно-штабного модуля, антенну, темный абрис жилого модуля, а за ним – пятно склада.
   Справа – входной тамбур, стойки лазерных маркеров, чтобы не промахнуться мимо двери в метель.
   Изгибаюсь, точно беспозвоночное, и смотрю вверх. Там, в темно-синей бездне, тлеют холодные звезды. Рисунок созвездий незнакомый, чужой. Да и все тут чужое, незнакомое, непонятное…
   Краем глаза улавливаю какое-то движение. Рефлексы срабатывают вперед разума, – а ведь еще древние мудрецы утверждали, мол, мысль – это самое быстрое, что есть во Вселенной! – я отскакиваю от иллюминатора, принимаю базовую стойку, правая рука сжимает рубчатую рукоять парализатора, левая жмет кнопку наплечного мультирегистратора событий. Только после этого начинаю анализировать – что же могло меня встревожить?
   Через длинную цепочку логических рассуждений прихожу к мысли, что скорее всего я среагировал на скользнувшую по вогнутой поверхности иллюминатора капле конденсата, в которой преломился свет ламп.
   Искажение, рефракции, оптические иллюзии… Жюльверновщина какая-то!
   Убираю парализатор в кобуру, возвращаюсь к иллюминатору. И все же – зачем он тут нужен? Что обозревали, за чем наблюдали через него Римчев, Оуэн, Мерида и Канкун? Не за звездами же!
   Еще раз всовываю голову в стеклянный колпак. Угол модуля слева, тамбур справа. Хорошо видна дверь и часть стены за нею. Стойки маркеров, снег, следы…
   И вдруг я понимаю, что следов у двери стало больше. К четкой цепочке моих отпечатков, ведущей от склада – я возвращался оттуда, уже когда метель стихла, – прибавились новые. Кто-то буквально только что подходил к модулю и пытался попасть внутрь. И именно этого «кого-то» я заметил боковым зрением, когда разглядывал звезды.
* * *
   Кто это был? Римчев? Оуэн? Мерида? Канкун? Мысли скачут в голове, как монеты по прилавку – звону много, толку мало. В любом случае кто-то из состава научной группы жив.
   Жив!
   Но что с ним? Почему он не попытался набрать код и открыть дверь, почему не привлек мое внимание? Ведь ясно же, что на станции кто-то есть – я погасил часть внутреннего освещения, зато врубил прожектора, мелькал в окнах, валял дурака с этим обзорным иллюминатором…
   Скорее всего, тот, кто подходил к двери, болен. Болен тяжело и плохо контролирует свои действия. Он попросту не сумел набрать код. Но почему ушел? Почему не стал в отчаянии колотить в дверь, пытаясь привлечь внимание?
   Ответы на эти бесконечные вопросы я получу только после того, как отыщу визитера. Следы приведут меня к нему. Надо спешить, возможно, человеку нужна помощь.
   Достаю из ниши и натягиваю костюм высокой термозащиты, или, как тут говорят, «кот», пристегиваю шлем, включаю питание. Встроенный компьютер запускает системы, выводит на визор информацию. Снаружи минус шестьдесят пять градусов по Цельсию, ветер юго-восточный, три метра в секунду, влажность двадцать один процент, давление тысяча три миллиметра ртутного столба.
   Бр-р-р… Хвала людям, изобретшим «кот», без него я не протянул бы вне обитаемых модулей станции и пятнадцати минут. Мой климатический костюм тоже неплох, но при температурах ниже минус пятидесяти дольше десяти минут на открытом воздухе в нем лучше не находиться.
   Проверяю на всякий случай оружие, сую парализатор в набедренную кобуру, вешаю на грудь опломбированный бокс с четырехзарядным аварийным СПУ-3. Включаю мультирегистратор «кота», фиксирую время и дату – два часа сорок две минуты девятнадцатого февраля две тысячи сорок восьмого года.
   Надо спешить. Конечно, весь персонал научной группы – опытные полярники, но, если с ними что-то произошло, возможно, счет идет на секунды, уж слишком некомфортная среда «за бортом».
   Тамбур. Первая дверь, шлюз, свист компрессоров, красное табло «Стойте», зеленое – «Выход разрешен».
   Три метра в секунду нежно толкают в бок. Включаю налобник, освещаю следы на снегу. Да, человек, видимо, болен – он шел неровной походкой и даже упал буквально в пяти метрах от тамбура.
   Двигаюсь по следу под аккомпанемент собственного дыхания: Шых-ш-ш-ш! Шых-ш-ш-ш!
   Снег вдруг становится каким-то фиолетовым, потом зеленеет. Черт, неужели у меня галлюцинации? Впрочем, через мгновение догадываюсь поднять голову и вижу в небе радужные сполохи. Вот она, графическая составляющая магнитной бури, что испортила связь над всем материком. Красиво, конечно, но я бы сейчас предпочел честное звездное небо, безо всяких сияний.
   Вскоре становится понятно – следы полукольцом охватывают станцию и ведут к проклятой трещине. Знать бы сразу, можно было бы обогнуть научно-штабной модуль и мимо склада выйти к входному боксу напрямую.
   Трещина перекрыта металлическими листами, поверх которых за последние годы навалило приличные сугробы. Входной блок треугольной формы высится среди снежных завалов геометрически чужеродным элементом. Следы идут к металлической двери. Подхожу, кладу руку на скобу ручки, дергаю.
   Заперто. Заперто изнутри…
* * *
   Ветер стих, в окошечке анемометра – сплошные нули. Температура – минус семьдесят четыре градуса Цельсия. Здесь всегда так – если стихает ветер, становится холоднее. В небесах извиваются разноцветные сполохи. Связи нет. Коптер не вернулся. Я лежу на диване в холле. На часах – четыре тридцать две. Поход к трещине не дал никаких результатов.
   Черт!
   Спокойно, Йохан, спокойно. Итак, что я имею: персонал по каким-то непонятным пока для меня причинам покинул станцию и заперся во входном блоке над трещиной. Собственно, там и поместиться-то негде, небольшая площадка, техническая будка и подъемник. Возможно, только один человек поднимался наверх, ходил к научно-штабному модулю, остальные ждут его внизу, на глубине четырех километров.
   Я пытался привлечь их внимание, стучал в дверь, вызывал по рации – безрезультатно. Спустя час сорок минут пришлось вернуться, у «кота» подсели аккумуляторы.
   Какое-то время я надеялся, что они выйдут из добровольного заточения, и дежурил у обзорного иллюминатора. Потом понял, что необходимо заняться собой – поесть, попить чего-нибудь горячего, а главное – принять поливитаминный комплекс и протеиновые пилюли, без которого в здешних условиях очень быстро наступает физическое и нервное истощение.
   Почему геологи ведут себя так странно? Почему они покинули станцию? Им здесь что-то угрожало? Возможно. Но получается, что это «что-то» сейчас угрожает мне, а я никакой угрозы не наблюдаю.
   В конце концов, все эти тайны, загадки и расследования находятся в компетенции парней из службы безопасности, а я спасатель, у меня совсем другие задачи. Только, похоже, мне тут не очень рады и воспользоваться моими услугами тоже явно никто не спешит. Что ж, следует признать, что я первый раз в жизни попал в подобную ситуацию.
   Обычно всегда имеется несколько решений вставшей проблемы – нас так учили, нас натаскивали на поиски этих решений, как охотничьих собак натаскивают на поиск дичи. Система отлажена, как часы. И вот она дала сбой.
   Я не могу выйти на контакт с персоналом станции. Я не могу вызвать подмогу. Я не могу покинуть станцию.
   Остается только ждать, причем я даже не могу утверждать, что время работает на меня. Положа руку на сердце – черт его знает, на кого оно работает.
   Так ни до чего и не додумавшись, решаю поспасть. Два часа сна – это самое правильное в данной ситуации, это то, что мне нужно. Свет не гашу – мне он не мешает, а если кто-то из геологов выйдет наружу, то сразу увидит, что я их жду.
   Шаги раздаются около пяти часов утра. Кто-то идет вдоль западной стены модуля, идет медленно и размеренно. При такой температуре, как сейчас, снег под ногами человека даже не скрипит, он свистит, пронзительно и нестерпимо. Сказать откровенно – звук омерзительный.
   Просыпаюсь мгновенно. Руки на автомате выполняют необходимые действия – включают мультирегистратор, снимают с предохранителя оружие.
   Я вскакиваю с дивана, подхожу к двери.
   Тишина.
   Протягиваю руку и несколько раз щелкаю выключателем, сигнализируя «я здесь, я вас жду». Мигание света в иллюминаторах не может не привлечь внимания.
   Тишина.
   Тот, кто подошел к станции, замер, затаился. Он ждет, но чего? Он меня боится? Или он боится войти на стацию? Если так, то почему? Что его пугает? А может быть, там вообще никого нет и мне все чудится?
   Проклятье, терпеть не могу задавать самому себе такие вот вопросы, но всегда их задаю…
   Некстати в памяти всплывает история с Кривцуном и Гельфрейхом, случившаяся пару лет назад. Двое техников остались во время недельной пересменки на старой, еще советской закладки, станции «Полюс недоступности» налаживать новый комплекс жизнеобеспечения. На третий день от них поступил сигнал бедствия. Бригада спасателей прибыла на станцию через семь с половиной часов. Они нашли до безумия напуганного Кривцуна, забаррикадировавшегося в техническом отсеке, и не нашли Гельфрейха, причем вся одежда немца, включая даже нижнее белье, была аккуратно разложена в шкафу.
   Кривцун находился в состоянии буйного помешательства, все время пытался забиться куда-нибудь в укромное место – под стол, под кровать, и постоянно говорил о том, что «Она позвала Отто. Отто придет за мной!». Поражение психики техника было столь необратимым, что врачи оказались бессильны.
   А тела Отто Гельфрейха так и не нашли, и теперь новички с подачи досужих журналюг рассказывают друг другу историю о Ледяном Отто, вечном бродяге, затерявшемся среди бескрайних снежных просторов материка. И если кому-то из полярников в метели вдруг привидится фигура голого человека, бредущего через сугробы, это значит, что он скоро сойдет с ума или погибнет.
   Снег за стеной пронзительно взвизгивает, потом снова и снова. Нет, ничего мне не почудилось. Здесь он, здесь!
   Выключаю свет, поворачиваюсь к большим овальным иллюминаторам холла – и замираю.
   Он стоит и смотрит на меня, упершись руками в стекло. Лица не видно, различимы лишь угольно-черные провалы глазниц и яма рта.
   Включаю свет – он шарахается прочь и быстро уходит из светового пятна, но я успеваю заметить, что мой визитер был без верхней одежды…
* * *
   Каюсь, я поддался эмоциям и совершил профессиональную ошибку. Едва заслышав шаги, нужно было залезать в «кот», брать парализатор и выходить наружу. Нужно было задерживать того, кто приходил к модулю, обездвиживать в случае сопротивления, затаскивать внутрь и тут уже разбираться, кто, что и как.
   Но шеф или русский народ правы – у страха глаза действительно велики. Я испугался, промедлил, и он – или она? – вновь сумел уйти.
   Завариваю кофе. Сна теперь ни в одном глазу – меня буквально трясет от нервного возбуждения. Нужно перекусить и сделать витаминную инъекцию. Транквилизатор тоже не помешал бы, но я боюсь, что он снизит восприимчивость, а это мне сейчас ни к чему.
   Черт, где же коптер? Нет, вру, сейчас меня более всего волнует совсем другой вопрос – почему тот, кто приходил, был не одет? Я не сумел догнать его – пока одевался, пока выбирался из шлюза, он успел укрыться в трещине и запереться. Я вновь стучал в дверь, но безрезультатно.
   От станции до трещины довольно прилично, метров триста. Преодолеть это расстояние без специальной экипировки при температуре ниже минус семидесяти без ущерба для здоровья проблематично. На такое может пойти только ненормальный. Или застигнутый крайними обстоятельствами. Но эти самые крайние обстоятельства подразумевают, что человеку нужна помощь, а мой визави от помощи бегает.
   Он меня боится?
   Есть еще пара волнующих меня вопросов: почему он один? Или они ходят сюда по очереди? Но это вопросы второй очереди, с ними будем разбираться позже.
   Глотаю горький кофе, морщусь – дешевая синтетическая гадость. А у Вики есть настоящая арабика, ароматная, горячая, терпкая, как сама Вики…
   Вместе с раздражением приходит понимание – чтобы получить ответы на большинство вопросов, нужно садиться в засаду. Иного выхода нет.
   Что ж, это вполне реально и выполнимо. Я размещусь у входного блока трещины и буду ждать. Аккумуляторы «кота» зарядились, их хватит на пять-шесть часов. Решено, выступаю через полчаса, а сейчас – бриться, чистить зубы, умываться. То, что здесь в это время года не бывает рассвета, вовсе не повод уклоняться от ежеутренних ритуалов, да и шеф не зря говорит: «Солдат шилом бреется, дымом греется, а всех удалей». Я вовсе не солдат, совсем не солдат, но то, что русские именуют странным словом «удаль», мне сейчас не помешает.
   Открываю дверь в санблок, смотрю на свою физиономию в зеркале. Физиономия мне категорически не нравится – мешки под глазами, уголки рта сползли вниз, а главное – в глазах читается какая-то пугающая безысходность, как у брошенной собаки.
   Чтобы подбодрить себя, вслух произношу:
   – Все нормально, Йохан…
   Звуки собственного голоса неожиданно пугают – сердце колотится в ушах зулусским барабаном, спина холодеет.
   К дьяволу все! Пускаю воду, достаю из несессера зубную щетку (руки не дрожат, не дрожат!), тюбик с пастой. Над моим левым плечом через незакрытую дверь видно самый дальний иллюминатор холла. Я чищу зубы и в какой-то момент понимаю, что у этого иллюминатора с внешней стороны стоят два человеческих силуэта – и наблюдают за мной…
* * *
   Я едва не погубил все – себя, дело и этих несчастных. Переоценка сил зачастую страшнее малодушия.
   Вывалившись наружу в одном форменном шерстяном комбинезоне, с пеной от зубной пасты на губах и со парализатором в руках, я бросился в обход модуля, выкрикивая что-то бессвязное. Мне удалось заметить, как они, нелепо раскачиваясь и размахивая руками, ковыляли к трещине. А потом холод сковал меня незримыми цепями так, что я потерял способность двигаться. Минус семьдесят два – это очень серьезно.
   Дыхание со свистом вырывалось изо рта, все вокруг окутывал пар. Я потерял ориентацию в пространстве, перестал понимать, где я нахожусь и что происходит. Сознание угасало. По его краю скользнула мысль, что я попал под низкотемпературный удар и без сторонней помощи погибну в течение нескольких минут.
   Вспомнились строки из «Наставления по технике безопасности при выходах за пределы помещений в период низких и сверхнизких температур»: «При температуре ниже минус 70 °C пребывание на открытом воздухе более 10–15 минут даже в специальной климатической одежде затруднено из-за опасности обморожения конечностей и дыхательных путей. Так, при температуре минус 70 °C и ветре 5 м/сек уже через 10–13 секунд обнаженные кисти рук начинают сильно болеть, а через 35–40 секунд наступает онемение. Теплопотери с поверхности органов дыхания возрастают в несколько раз за счет нагревания морозного воздуха и его увлажнения, поскольку в Центральной Антарктиде абсолютная влажность воздуха в зимний период приближается к нулю». Там еще что-то было про обморожение связок и легких, про мучительный кашель и немедленную госпитализацию.
   В моем случае никакой госпитализации не ожидалось. Было больно, болел каждый палец, каждый сустав, словно их сжимали в тисках, и я кричал от этой боли, но внезапно боль ушла, пар развеялся, и я увидел в вышине полупрозрачные сполохи полярного сияния, а сквозь них – звезды, холодные и немые. Они были похожи на глаза давно умерших людей, и в их взглядах я прочел укоризну и сожаление.
   «И мы были как ты, и ты будешь как мы», – словно бы говорили мне они.
   Руки, ноги, лицо, шея – все онемело. Темнота, косой луч прожектора, чуть светящиеся снега и тонкий свист ветра, точно где-то далеко одинокий музыкант играет на флейте. Произведение, которое он исполняет, называется «Симфония последнего вздоха». Те, кто его слышал, как правило, не могу наградить исполнителя аплодисментами.
   Визг снега ударил по ушам, прервав агонию. Он приближался, медленно, но неотвратимо. А потом надо мной возникло человеческое лицо. И увидев его, я закричал уже не от боли, а от страха.
   И этот страх вернул меня к жизни, этот страх по каким-то неведомым мне нервным окончаниям передал сигнал надпочечникам, и те выбросили в кровь такую дозу адреналина, что организм ожил, скованные холодом мышцы заработали и я, полумертвый, вскочил и бросился прочь.
   Я бежал потому, что у человека, который подошел и нагнулся надо мною, было съедено лицо, а в раскрытом рту отсутствовал язык…
* * *
   Наступает вечер. Я вроде бы пришел в себя, но следует признать – выжил я чудом. Руки и ноги сильно обморожены, ледяной воздух сжег гортань и, кажется, пострадали легкие.
   Я принял лошадиную дозу витаминов, противовоспалительных и активизирующих регенерацию тканей препаратов и обезболивающих. Терпеть не могу делать инъекции самому себе, но тут у меня просто не было выбора.
   Голова гудит, как трансформатор. Связи нет. Минут пятнадцать назад станцию ощутимо тряхнуло, и несколько секунд спустя пришел низкий подземный рокот – где-то произошел термовзрыв, довольно редкое явление, когда под воздействием низких температур ледниковый панцирь материка прорезает новая трещина.
   Положение мое – хуже не придумаешь, но страха за себя я не испытываю. А вот то, с чем я столкнулся, пугает. Голые кости черепа, пустые глазницы, струпья почерневшей кожи… Человек с такими травмами не может двигаться, но эти несчастные ходят, совершают какие-то действия, и все это на семидесятиградусном морозе!
   Поневоле поверишь в легенду о Ледяном Отто… Что же здесь происходит?
   Обидно, что, находясь в одном шаге от разгадки, я так и останусь в неведении. Ошибка, которую я совершил, выйдя из модуля без «кота» и должного снаряжение, едва не отправила меня на тот свет. Теперь остается только лежать и ждать, когда утихнет магнитная буря, и гадать, что произойдет раньше – восстановится связь или прилетит коптер. В любом случае на Центральной знают, что я здесь.
Чтение онлайн



1 [2] 3 4

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация