А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Малый из яйца" (страница 2)

   НК: К тележке?
   Сказкин: Да ну! Обратно в убежище.
   НК: И сколько дней вы в нем провели?
   Сказкин: Сто восемьдесят два.
   НК: Шесть месяцев?!
   Сказкин: Ну, так мне потом и дали соответственно. Три года. Правда, условно. Но в предварилке я парился три месяца. Хорошо, не один, а то бы сошел с ума. Это на реке скучать было некогда. Трехпалый да который с парусом вечно шлялись по берегу, а то вламывались в лес. Кого-то поймают, сожрут. Крику, реву. Чаще ловили этих страшных цыплят. И меня невзлюбил трехпалый. Как увидит рыжий свитер, сходит с ума. Достать не может, колотится в истерике, ломает деревья, только ветки летят. Угланов потом допрашивал: «Ветки-то, дихотомирует верхняя часть? Несет на себе гроздья спорангиев?» Ну, думаю, шьет политику. Умный. А он: «Ну, а сегменты и вайи птеригоспермов, они как часты?…» Даже следователь не выдержал. Не тянет, мол, Сказкин на десять лет.
   Одно утешало: придурки, обитавшие вокруг моего убежища, не умели решать логических задач. Человек в этом отношении сильнее. Я вот был в командировке на Волге. Купил арбуз, водочки выпил. Утром проснулся, плохо мне, распух, организм обезвожен, ручки-ножки не гнутся. Но знаю, знаю, что доползу до холодильника. Ведь выпивал с таким расчетом, чтобы хватило сил доползти как раз до холодильника. А там водочка. В поллитровке. Я не холоднокровный, свое не просплю. Упал на пол, ползу, стучу коготками. Плохо мне, но верю в будущее. Опыт большой трудовой жизни. Распахнул холодильник, а там арбуз! Я и забыл про него. Огромный, полосатый. Я как с вечера вогнал его, он и примерз. Полосатая корка в красивых замерзших капельках. Процесс конденсации. Елозю коготками по скользкой корке, а арбуз не вынимается. И поллитровка торчит, и все чин чином, а совсем не вынимается арбуз. («А я все таки умираю под твоим закрытым окном…», – Г.П.) Ну, не вынимается. Я сперва заплакал. Как так, заплакал, вот, можно сказать, какая-то простая овощ победила человека разумного – венец эволюции! И как ударил по арбузу сразу двумя кулаками. Было бы три кулака, ударил бы тремя. Лежу на полу, отсасываю поллитровку. Отлегло от сердца. Все же сильней человек овощи… А потом…
   НК (быстро): Вы о Хаме?
   Сказкин: О нем. О малом из яйца.
   НК: Вы сразу сдружились с Хамом?
   Сказкин: Ну, как вам сказать… Я человек простой… Помните яйцо в роговых нашлепках? Ну, вот развалилось оно, как гнилой кожаный бурдюк и вывалился из него… Ну, не знаю… Чего стыдиться, правда?… Морда та еще, и на морде клюв. И рог над клювом. И еще два рога – над желтыми глазами. И воротник над шеей – тоже костяной. Сразу пошел на меня рогом. Хамски попер, пришлось дать по морде. Сочный тугой гриб оказался под рукой, вот им и вмазал. По рогам, по наглым глазам, по клюву. Живо так получилось. У него же все три рога вперед и клюв, как у попугая. Красавчик. Я знал одного такого, он в Пермь уехал. Ему каток переехал ногу. Вечно ходил недовольный. И этот тоже – толстый зад выпятил, голову наклонил. И на меня, на меня! Вот, думаю, сволочонок. И грибом, грибом ему по морде. А ему нравится. Рвет клювом мякоть. Ему это пришлось по душе. Больше ни на шаг не отходил от меня.
   НК: Странно…
   Сказкин: Ничего странного. Мне кореш в камере объяснил. Он раньше жил в Азии. Но в Азии не все любят жить. Побежал однажды в Европу, а оказался в другой стороне. Его почему-то везде сажали. Один раз за то, что прямо на посту продал мотоцикл дежурного милиционера. Вот мне тот кореш прямо сказал: импринтинг! Вся камера насторожилась, а он гнет свое: импринтинг! Дескать, начнет ломать следователь, а ты ему лепи в глаза – импринтинг, реакция запечатления! Скажем, цыпленок вылупился, а мамаши нет, зато случайно протащили перед ним чайник. Все! После такого он курицу к себе не подпустит, мамашей будет считать чайник. И с обезьянами. Потряси перед новорожденными простынкой, к ней и будут с той поры льнуть. Страшно понравились Хаму грибы. Я этими грибами отвлекал его от реки, пока он сам не увидел… Ну, те глаза…
   НК: Это из-за Хама вы не возвращались к тележке?
   Сказкин: А как иначе? Живое существо. Девчонки не простили бы меня. Это которые за каменной стеной были свободны – ревут, дурака валяют, ломают деревья, ногами топают. Даже бугор свободно прислушивается, что-то свое соображает. И глаз в воде помаргивает. Все ждут Хама. Оставишь дитя, они его сожрут с потрохами. А он хоть и крупный, но до уступов с грибами не дотягивался. Ладно, решил я, придет время, отделаем придурков…
   НК: Но вмешиваться в процесс эволюции…
   Сказкин (недовольно): Да знаю, знаю! Читал я эти ваши книжки! Про то как один человек попал в прошлое и там нечаянно раздавил бабочку. А от этого в далеком будущем, откуда он прибыл, все подурнели и умом тронулись. Я когда корешу в камере про это рассказал, он стал смеяться. Я бы, говорит, на твоем месте вырубил дубинку покруче и всех отделал до полусмерти. Пусть бы, говорит, в наши дни менты покрылись бородавками. Вся камера смеялась. Ты, говорит, вернулся бы, а кругом одни уроды. Да, в сущности, так и есть. (Вздыхает.) Вернулся, а мне три года! Разве не уроды?
   НК: А Хам?
   Сказкин: А он чего? Он меня мучил. Корми его! Чуть присяду, рогом толкает. Хожу в синяках. Залезу на уступ, но и там какой покой? В лесу трехпалый бесится. Хаму рыжий свитер по душе, а этот сразу в истерику. Я только бугра уважал. Он совсем допотопный. Старичок. Местами плешивый, местами во мхах и в плесени, на спине пара кустиков выросла, как на каске у спецназовца. Лежит мордой к каменной стене. Доползет до стены, вот, думаю, и воля Хаму. Даже вешки стал выставлять по ночам. Ползи, дескать, по вешкам. Вкусные. Даже трехпалый вешками заинтересовался. Проснется, нога хромая, обмаранный. Сразу бежит к бугру, выставлены ли перед ним вешки? Чувствует, что это не сам бугор. Сидит, петрушит, бабочки летят на вонючее дыхание. По моим подсчетам месяца за полтора бугор должен был упереться в каменную стену. Так что, не мог я бросить дитя в ловушке. По скалам лазать не умеет, погибнет с голоду. Или пожрет его терпеливый подводный глаз. Сам то Хам об этом не задумывался. Ночью чуть не затоптал меня. Пришлось извести тюбик крапп-лака. Крупно вывел на лбу – Хам. Даже в темноте видно, с кем имеешь дело.
   Конечно, с вешками я трудился по холодку.
   Здесь главное было не прозевать восход Солнца.
   Не знаю, как мамаша Хама отложила яйца в моем убежище, но я как бы даже и отдыхал в нем. Начальства нет, грибов много. Конечно, медлительность бугра раздражала, но такой у него оказался характер. То спит неделю, то жрет пять дней. Твари, похожие на цыплят, как выскочат вдруг стаей из кустов, как дернут по нему, обгадят, исцарапают, а он только моргает. Был случай, когда ночью, обливаясь потом, задыхаясь в угарном воздухе, я перетащил такого цыпленка, задавленного трехпалым, под хвост бугру. Думаю, полезет утром трехпалый под хвост за своей добычей, а бугру это не понравится, даст хвостом в ухо.
   Парусный все испортил.
   Обычно засыпал на открытом месте, понимал, что все равно на Солнце разогреется первым, а тут забурился в рощу и уснул в густой тени под шерстистыми деревьями. Трехпалый очнулся, оперся на хвост, как ужасная чугунная птица. Лоб плоский. Над вонючей головой облако бабочек. Хмурится, смотрит, как тот, который с парусом, пытается спросонья пройти сквозь толстенное дерево. А оно хоть и гнется, но не уступает. Трехпалый даже челюсть откинул от такой сцены. Еле они там разошлись.
   Я думал, увидят они под хвостом бугра тушу растерзанного цыпленка (возможно, Struthiomimus? – Г.П.) и подерутся. Но трехпалый заметил на каменной стене рыжий свитер, и тремя прыжками оказался рядом. Посыпались камни, поплыл песок со стены. «Смотри, Хам, – сказал я, – как твоего отца обижают. Пусть не родной, но отец все-таки. Не тот отец, кто родил, – напоминаю Хаму, – а тот, который вырастил.»
   Думал, струхнет.
   Но нет, принял Хам боевую позу.
   Морда вниз, рога вверх. Шипы торчат, как костяной воротник. Я сразу вспомнил, как в прошлом году в селе Бубенчиково погиб поросенок. На лето я всегда беру поросенка. Девчонкам радость, а я приезжаю – мясо. За поросенком смотрит тетка, а с нею Никисор. Племяш ученым не вырос, работает в магазине. Тут подать, там перетащить. В сентябре поросенок достиг трех месяцев. Считай, возраст Хама. Ну, пошел на речку. Никисор мне потом рассказал, что сперва поросенок ходил вместе с другими, а потом отбился от стада. Всегда был мечтателем, а на той стороне реки всего в двадцати метрах – молодой овес. Аппетитный, сказал Никисор. Поросенок хотел переплыть речку, но на берегу механизаторы возились, он побоялся, что поддадут ему. Но когда механизаторы ушли, а Никисор беспечно уснул в теплой траве, поросенок решился и поплыл. Очень хотел овса. Аппетитный. А течение там быстрое, снесло дурачка. Ну и плыл бы себе хоть до села Чугуева, вылез бы где-то на бережку. Так ведь упрям, как Хам. Ломится против течения, стадо оказать действенную помощь не может, Никисор спит. Изнемог поросенок, покорился участи и утонул. Я Никисору долго не мог этого простить. И теперь тоже оттянул грибом Хама: «Ты это оставь! На старших бросаться!» А он радостно зачавкал. Нравилось ему, когда я его грибом по морде.
   И обрушился ливень.
   А потом шквальный ветер. Понесло гарью.
   НК: Серп Иванович, вы догадывались, куда попали?
   Сказкин: Да я же говорю, в Сухуми. И следователю честно сказал. Я там бывал когда-то. Зелень кругом, где такое увидишь?
   НК: Но как же так? Из Института прямо в Сухуми!
   Сказкин: А чего такого? Угланов прямо из Института ездил в Японию. Самолетом. Рассказывал, у японцев маленькие отпуска. Но я так думаю, что им больших и не надо, с их ростом-то, верно? А у меня было что пожрать, и Хам под боком. Меня только трехпалый злил. Он нервный оказался. Гора мышц, а нервы ни к черту. Как заметит на стене рыжий свитер, так кидается. А у нас тесно. Хам подрос. Ему гулять бы, а куда? В реку не сунешься, там глаз. Терпеливый, настроился. Вот Хам встанет носом к ветерку и сосет ветер. Хочется ему в лес. Я для него ростом не вышел. Стал стесняться меня. Папаша недоносок, чего хорошего? Беспокоился, что запорет меня рогом по случайности. Но он меня уважал. Его бы в Бубенчиково к моим девчонкам – к Надьке и к Таньке. И про книжки мне больше ничего не говорите. Я твердо решил, что выведу Хама на волю. Пусть даже покалечим кого-то по пути, раздавим пару бабочек или лягушку, это дело второе. Дубинкой по черепу или рогом в бок, не стой на пути! Если в будущем кто-то превратится в жукоглазого, значит, так и надо. Я бы, например, весь Первый отдел держал в коробочках. А то умные. В Бубенчикове жил мужик. Телом как обезьяна, но тоже умный, как не знаю кто. Вот его убили первым по пьянке. С умным чего чикаться? Я это Хаму постоянно твердил. Он к концу нашего пребывания на реке уже не мальчиком был. Вырос чуть ли не со слона, только крепче. Рога, костяной воротник, броня. Ласкаясь, прижмет к скале и клюв на плечо положит. Я посинею, тогда отпустит. Дважды чуть не передержал. Уважение.
   НК: А вы слышали о гигантизме?
   Сказкин: Это где про такое говорят?
   НК: Был такой известный ученый Ефремов…
   Сказкин: Не знаю Ефремова. Академика Угланова знаю.
   НК: Ничего странного. Ефремов работал в другом институте. Изучал вымерших животных. Среди них динозавров. И считал, что были они такие огромные как раз потому, что был у них сильно развит гипофиз.
   Сказкин (подозрительно): Больные, что ли?
   НК: Ну, почему? Такая особенность. Никто ведь не говорит, что слоны больные.
   Сказкин: Да мне все равно. Я так и решил, что клеть в зале понадобилась Угланову для одной такой животины и кузов тележки специально выгнули – под яйцо. Грузи и отправляй, куда надо. Но я-то вернулся без яйца. Меня ребята из Первого отдела скрутили прямо за бочками, где я пристроился, а потом втолкнули в клеть. Просто так три года никому не дают, даже условно. Правда? А я своего любимчика Хама кормил как на убой. Целыми днями, как обезьяна, прыгал по стенам, ломал грибы. А Хам жрал и качал мышцы. Одних рогов пудов на десять. Как ударит ливень, я залягу под его бронированный бок, одно думаю – вот заспит, зараза.
   Потому и решил поторопить ребят.
   Всю ночь таскал влажные ветки папоротников, огромные, как опахала. Я в Индии такие видел. Мы там с двумя греками били десятерых индусов, они продали нам дырявое опахало. Вот я и закидал ветками уснувших придурков. Кардинально закидал. Считал, что пока Солнце к ним пробьется, пока они поднимут пары в котлах, мы с Хамом уйдем. Он на волю, я – в ущелье к тележке. Первый отдел к тому времени совсем с ума съехал. Думали, наверное, что я Родину предал, а я оставался при малыше. Я, можно сказать, растил смену. Закидал низколобых влажными ветками, а бугру на спину натрусил шерстистого хвороста. Он припал мордой к стене, спит. Его бы хорошенько пнуть, он спросонья дернулся бы и проломил стену. Но как такого пнуть? Не заметит он. А поджечь вязанку хвороста… Он как танк. Он навалится на стену. Тут мы и выскочим в пролом.
   Под самое утро набросал Хаму грибов, попинал под крепкий бок. Просыпайся, говорю, засранец. Подкрепись, тебе воля светит. В голову не пришло, что мне-то лично светят три года условно. Вылез из убежища и подпалил костерок на хвосте бугра. (Возможно, речь идет о виде, близком к таким динозаврам, как Ankilosaurus или Polacanthus? – Г.П.) Нехорошо, конечно, но там и без моего костерчика было, как в кочегарке. Гарью несет. Пятно Солнца еле проглядывает сквозь угарную пелену. Душно, страшно. И сразу настоящее землетрясение. Подогрел я кровь старичку. Он ухнул и подался вперед. Полетели головешки, каменная стена рухнула. Из облака пыли явились выпученные черепашьи глаза, приплюснутая, иссеченная морщинами морда.
   А Хам сразу принял боевую позу.
   Оказывается, трехпалый (Tyrannosaurus? – Г.П.), тоже проснулся. Сказалась душная ночь. Ветки папоротника сыграли роль пухового одеяла. Хромает за бугром, как чугунная башня. Рыжий свитер не дает ему покоя. И в довершение ко всему, показался из-за бурой замшелой спины взволнованного бугра кожаный парус, растянутый на костяных шипах (Dimetrodon? – Г.П.). Хорошо, что бугор, потрясенный ожогом, не остановился на достигнутом. Руша камни, вспахивая песок, выкидывая вбок чудовищные кривые, выдвинутые, как подпорки, ноги, он выполз из пылевого облака, как ужасная землеройная машина. Мы с Хамом отступили и бугор шумно сполз в запенившуюся, вскипевшую воду. Не знаю, выдавил ли он мимоходом глаз подводной твари, надеюсь, что выдавил. И мощно, как мшистый остров, двинулся по течению.
   НК: А трехпалый?
   Сказкин: Ну, чего? Он недалекий. Он похрипел, похрипел, подергал птичьими лапами. Беспомощные ручонки болтаются на груди, до носа не достают. Хам его испугал. Отступил перед его рогами…
   НК: И как вы распорядились свободой?
   Сказкин: А поперли вверх по осыпи. Со страха. Мне в голову не приходило, что Хам способен на такое. Думал, он рванет в лес, но трехпалый его испугал. Оба они испугались друг друга. Хам так и давил по камням. В ущелье летящие пушинки мешались с какой-то сажей. Ножища Хама взрывали скопившуюся пыль. Сходу толкнулся рогом в тележку и… исчез!
   Вместе с тележкой!
   НК: Вы догадывались, что это была Машина времени?
   Сказкин: Да ну! Я в Бристоле видел серебряное ведро размером с бочку. Вы бы догадались, что оно под шампанское? Клещи – ладно. Бог с ними. Они СПИД не передают, но Хам-то! Я его растил. Я его кормил, подлеца…
   А он?
   Забравшись на плоскую скалу, нависавшую над осыпью, я долго смотрел на мрачную зеленую страну, затянутую угарным дымом. Куда мог подеваться Хам? Куда он мог укатить на этой тележке? Если к Угланову в Институт, это еще ничего. Всех не перепорет, Первый отдел не спит. Но вдруг двинулся дальше и совсем в другом направлении? Что мне-то делать? Провести всю оставшуюся жизнь в мохнатых лесах? Или построить плот и отправиться по реке? Я ведь тогда не знал, что до появления людей еще должны пройти десятки и десятки миллионов лет. Куда мог укатить Хам? Что могло мерцать в его сумеречном мозгу? Чего он хотел много и постоянно?
   Да жрать он хотел, дошло до меня наконец.
   Решил, наверное, что тележку тоже можно жевать. Толкнул ее на расстояние самого сильного желания. Но на сколько толкнул? На день?… На два?… На неделю?…
   Я снова и снова прокручивал в голове случившееся.
   Вот Хам обгоняет меня… Вот толкает рогом тележку… Да, конечно, слегка… Не на год, конечно… На расстояние ближайшего обеда… Ну, трех…
   НК: И сколько вам пришлось ждать на самом деле?
   Сказкин: Ну, сколько… Меня уже следователь спрашивал… Я не баклуши бил… Когда не знаешь, что делать, лучше ничего не делать, но у меня так не получалось. Бегал от всей этой допотопной шпаны. Тот, который с парусом тоже не раз пытался подняться в ущелье, но парус мешал, да и я не дремал, спустил на него камнепад. Клещи донимали. Я тайком спускался к реке, прятался за шерстистыми деревьями, путал следы. Трехпалый, гоняясь за мной, переломал кучу деревьев. Иногда кидалось под ноги верткое стадо ублюдков, которые воровали все, что им встречалось на пути. И все чаще и чаще возвращался я мыслями к мудрому бугру, сплавившемуся по реке… Разыскать его… Жить неподалеку… Завести садовый участок… Но в тот день, когда я почти решился на такой шаг, из переломанного трехпалым мохнатого леса вывалила влюбленная парочка.
   Хам!
   И с ним такая же.
   Не шли, а прямо плыли.
   Царапали друг друга бронированными боками, высекали яркие искры, фыркали от удовольствия. Глаза узкие, костяные воротники поблескивали, как натертые маслом. «Хам! – заорал я. – Где тележка?» Но он даже не обернулся. «Ты же Хам! У тебя это на лбу написано!» Но они шли под скалой и не смотрели в мою сторону. Любовь, любовь… Им было не до меня… Сами знаете, что отнимает у нас детей… «Хам, – орал я, прыгая на скале. – Где тележка?»
   Он не ответил.
   Но я тележку нашел.
   НК: В Институте обрадовались вашему возвращению?
   Сказкин: Еще бы! Не успел я пристроиться за бочками, как на меня навалились.
   НК: Но вы объяснили им?
   Сказкин: Времени не было. Следователи хотели, чтобы я отвечал только на их вопросы. Где? Да с кем? Да сколько давали и сколько я взял? Другое их не интересовало. Только кореш в камере поверил. Ему сестра-массажистка рассказывала. А ей один больной говорил. Будто бы давным-давно шваркнул о Землю метеорит величиной с Джомолунгму. Вот там все и горело, затянуло небо пылью и гарью, я так ни разу и не увидел Солнца. Из-за этого и вымерли всякие твари. Но следователи, они про свое…
   НК: А про что именно?
   Сказкин: Ну, все спрашивали, знаком ли я с Луисом Альваресом? – «Если плотник, – говорю, – то, наверное, из кавказцев, да? Они в Бубенчикове свинарник строили.» – «Да нет, – кричат. – Мексиканец. Физикой занимался. Ты это с ним набрался про всякое?» – «Из физиков, – говорю, – знаком только с академиком Углановым.» – «А с Уолтером?» – «А это кто?» – «А это брат Альвареса.» – «Это который свинарник строил в Бубенчиково?» – «Заткнись! – кричат. – Ты знаешь Фрэнка Азаро? Встречался с Хелен Митчелл?» – «Тоже шабашники?» – «Химики!» – «Нет, – говорю, – по химии у нас Ляшко проходил. Тоже плотник. За меня сам академик Угланов может поручиться.» – «А он уже поручился.» – «Ну вот видите!» – «Он сказал, что ты скотина и сорвал великий эксперимент. Все спецслужбы страны полгода из-за тебя стоят на ушах.» – «А химики, про которых вы говорите? Они шпионы?» – «Нет. Они нашли в тонком слое осадков на границе мелового периода с третичным аномально большое содержания иридия – элемента, не характерного для земных пород. Доходит? Откуда тебе это известно?» – «От вас. Сами же говорите.» – «Ты угнал Машину времени! Сорвал великий эксперимент, уронил репутацию отечественной физики. Знаешь Раупа и Секолски?» – «Тоже химики?» – «Заткнись! Отвечай только на вопросы!» Ну, остальное вы знаете. Три года дали. Условно.
   НК: А Хам? Вы вспоминаете малыша?
   Сказкин (со вздохом): Ну, что Хам? Отрезанный ломоть. Известное дело. Растишь, растишь, мучаешься, не спишь ночей, а дитя – раз, и запало на самку. Я простой плотник, но за меня академик поручился. Вы мне пришлите газету?

   СЛЕДУЕТ СНИМОК:
   Стеклянная запаянная колба.
   На дне проглядывает что-то вроде седого пушистого одуванчика.
   На конце каждой пушинки – клещ. А на склянке выведено фломастером:
Чтение онлайн



1 [2] 3

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация