А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Белый мамонт" (страница 9)

   35

   …По узкому лазу Хеллу пробрался в обширный грот.
   Пахнуло сухой прохладой из глубокого колодца, в котором много столетий назад стучал по стенам человеческими берцами певец Напилхушу. Метнулись тени, летучая мышь горестно вскрикнула. В соседнем гроте такие летучие мыши свисали из-под кровли живыми гирляндами. Там на три локтя неровный пол покрывали пласты окаменевшего помета.
   Опасливо коснувшись уродливых медвежьих черепов, пирамидой сложенных в заплывшей сталактитами нише, Хеллу поднял глаза.
   Ужасно поблескивал широкий наконечник Большого копья, вырезанный из цельного бивня. Этот бивень долго размачивали в особенном растворе, потом выпрямляли, надрезали с боков кремневыми лезвиями. Тщательная шлифовка выявила скрытый сетчатый рисунок. Конечно, Большое копье пронзит самую толстую засмоленную шкуру. Сразив гиганта, можно весело прыгать через мохнатую, еще теплую тушу и играть в военные игры. Двенадцать самых сильных охотников с громким криком бросятся на белого мамонта Шэли, а еще двое ловко поднимут парус, чтобы столкновение оказалось смертельным.
   Хеллу нежно провел рукой по древку.
   Ноги сами приплясывали. В гроте никого не было.
   Он оглянулся. Темно.
   В гроте, правда, никого не было.
   Губы шевелились, ноги двигались, восторженные слова сами рвались из сердца.

   «…скоро уйдут черные дни…»

   Хеллу не хотел, чтобы его услышали.
   Ведь он не жалкий калека, чтобы петь, подпрыгивая, размахивая руками.
   Он не убогий калека, ни на что не способный. Он не лишен зрения, горб не пригибает его к земле. Он настоящий охотник – может плясать у костра, опьянив себя жирной пищей и мухомором. Может, как все, сидеть у костра молча. Зачем ему выкрикивать странные слова, непроизвольно рвущиеся из груди?

   «…скоро будут мясо и жир…
   …скоро пойдем по снегу, оставляя за спиной легкие облачка дыхания…»

   Сердце прыгало.
   Губы шевелились.
   Хеллу не знал, зачем он так делает.
   Только бы вынести копье и ударить кинувшегося навстречу гиганта!
   Подобраться к холгуту как можно поближе. Загнать Большое копье в живот, до самой печени, до глубинных кровеносных сосудов, чтобы зверь, убегая, сам вымотал себе кишки. Пригвоздить к земле!
   Хеллу уже пел хрипло.
   Ноги сами шли в страшном ритме.
   Каменные стены кружились вокруг него.
   Один рисунок загадочно накладывается на другой, одно изображение вписано в другое. Бесчисленные животные идут по стенам. Их так много, что они расплываются, как густой туман.
   Беспримесные тона – глина, охра, уголь.
   Материалы всегда под рукой. Оленьи рога на стене – как лес.
   Тысячи, многие тысячи животных.
   Куда идут? Где холгут?
   Хеллу знал, что неопытная рука всегда начинает с простых линий, мягких, беспорядочно разбросанных. Потом возникают более сложные линии. Как первые слова. Как стон, несущий значение.

   «…когда б вы знали из какого сора…»

   Белый мамонт.
   Изображение заплыло потеками прозрачных солей.
   Глаза холгута полны злобы, уши прижаты. Он смотрит косо. Ступишь не так – смотрит косо. Но и так если ступишь – тоже смотрит. Будто отпрянул в туман тысячелетий, увидев совершенное оружие. Вот создал небо и землю для первого человека, а потомки первого человека построили Большое копье. Круг замкнулся.
   Белый мамонт этого не понимал.
   Он находил старанье Людей льда странным.
   Вот, грозился, ворвусь в прогорклую пещеру, как выдох пурги. Вот раздавлю женщин, растопчу младенцев!
   Линии…
   Много линий…

   «…Бобэоби пелись губы
   Вээоми пелись взоры
   Пиээо пелись брови
   Лиэээй – пелся облик
   Гзи-гзи-гзэо пелась цепь
   Так на холсте каких-то соответствий вне протяжения жило Лицо…»

   Чем важней изображение, тем крупнее.
   Огромный белый гусь, стремящийся за край лесов…
   Нежный олешек, задравший мохнатые рога под цветные полотнища Северного сияния…
   Убегающая лошадь…

   «…руками машет, то вытянется, как налим, то снова восемь ног сверкают в ее блестящем животе…»

   И опять олешки.
   Бесчисленные стада.
   Лес рогов под холодными звездами.
   А выше, выше – воздевший хобот, как руку, отпрянувший от Людей льда белый мамонт.

   36

   Ночью ударил мороз.
   Он выжал влагу из воздуха, ветхим бархатом развесил иней по лиственницам.

   «…клыкастый месяц вылез на востоке…»

   Карликовый медведь возился в кустах, затих, услышав легкую поступь.
   Реку у берегов сплошь затянуло зеркальным тонким ледком, недовольно тявкали в камышах болотные шпицы. Лес огромен, пуст, тянется далеко. Не слышно шума, даже ветка не скрипнет. Только за самой дальней, почти невидимой лиственницей Хеллу почувствовал нежный, растворенный в воздухе дым.
   Дети мертвецов не сменили стоянку.
   Вокруг костра, пылающего на поляне, они сидели и стояли – молчаливые, со стянутыми на лбу волосами, в мягких шкурах, накинутых на широкие плечи, или просто в потертых парках, в разношенных муклуках.
   Хеллу заворчал, раздувая грудь.

   «…как некогда в разросшихся хвощах ворчала от сознания бессилья тварь скользкая…»

   Хеллу не понимал, что с ним творится.
   Его испугал долгий высокий звук, родившийся в тишине.
   Протяжный, томительный, долгий звук, казалось, исторгнутый самим бьющимся сердцем…
   И сразу другой, более долгий…
   Они ранили сердце. Они заставили Хеллу застонать. Заставили его прижаться к сухому корневищу лиственницы. Он хотел петь. Он хотел выводить странные слова. У него губы шевелились, он сжал глаза ладонями, таким сильным было желание.

   «…а может, это все пустое, обман неопытной души?…»

   Дети мертвецов ожили.
   Одни садились на корточки, опустив длинные руки к земле, поднимая бородатые лица к звездному небу, другие наоборот вскакивали. Кто-то принес высушенный болотный корень, развернутый, как больная раковина, и новые звуки – еще более долгие, еще более рвущие, понеслись над ночной поляной.
   Хеллу привык, что поют калеки. Он привык к тому, что поют те, кто не способен ни на что другое. Чем сильнее искалечить человека, тем охотнее он будет петь. А еще лучше, если поющая тварь чахнет прямо с детства. У таких меняется само отношение к жизни. Это хорошо, если калека за всю жизнь не убьет ни одной птички. Рыбы, увидев наклоняющуюся к воде тень, смеются и беззвучно раскрывают рты. Певец может подсказать мастеру важное, может помочь глупой женщине, но его не допускают к костру в лучшее время. У него плаксивый голос, когда он хочет есть, но голос сразу возвысится, если на калеку прикрикнуть. И если он поет всю ночь, то не должен падать после сказанных им слов. Но если сказал, пусть прячется, пока сонного не затоптали на голом полу.
   А охотник занимается настоящим делом.
   Охотник много ест, сутками бежит за стадом, прячется от злобного холгута, ныряет в воду, как рыба, подобно летучей мыши скрывается в лесу. Он в спальном пологе берет молодую женщину. Он товарищ по жене многим охотникам. У него нет времени на глупости.
   Хеллу сжал зубы.
   Он, наверное, не такой, как все.
   Он иногда поет.
   Он не хочет, но голос сам пробивается сквозь сжатые губы.
   Увидев Большое копье, он против воли начинает пританцовывать.
   И Дети мертвецов тоже не похожи на ужасных калек, но поют. Обнявшись, раскачиваются, ведут ужасный речитатив, от которого останавливается река.
   Из пламени костра вынырнула женщина.
   Хеллу сразу узнал молодую, красивую. Узнал зеленоватые волосы, как летящее облако.

   «…вместо глаз у нее васильки, вместо кос извиваются змеи…»

   Ярко освещенная, мерцая, как волшебная рыба, молодая, красивая стремительно шла по кругу. На ней была узкая набедренная повязка, груди вызывающе торчали чуть в стороны, волосы летели, как дым. Стоило чуть замедлить темп, и волосы падали на глаза, как бы закрывая мир летящим зеленоватым занавесом. Но танцующей и не надо было смотреть. Она ощущала землю мелькающими длинными ногами. Она видела сквозь тьму. Стремительно, как летучая мышь, правила полет, куда ей хотелось.

   37

   Эхекай-охекай!

   38

   …Из сидящих вскочил рослый охотник.
   Он бил в ладоши. Он прыгал и корчился. Он вскидывал руки.
   За ним вскочил второй. За вторым третий. Потом четвертый вскочил, другие.
   Вопя, хлопая руками, они включались в неистовый хоровод. Кто-то подпрыгивал, кто-то приседал. Кто-то выкрикивая бессмысленные слова. Подергивались члены. На фоне взлетающих рук, повязок, изгибающихся ног, визжащих фигур, летящих в небеса искр вновь возник изломанный силуэт молодой, красивой, и Хеллу, не понимая, не слыша, сам теперь тянул долгую пронзительную ноту, так широко раскрыв глаза, будто их никогда не касался едкий угар пещерных зимних костров.

«…и музыка, музыка, музыка
вплетается в пенье мое,
и узкое, узкое, узкое
пронзает меня лезвие…»

   Спасаясь от удара, метнулся в сухие заросли.
   Ослепленный болью и темнотой, ломился сквозь трещащие камыши.
   Вой и вопли катились за Хеллу. Это сама ночь вопила, катилась за ним под звездами, хотя что-то подсказывало охотнику, что опять за ним не будет погони.

   39

   «…Взял ружье Мушкет…»

   Ранним утром, очертив магический круг и воткнув в песок ветку, указывающую направление, хмурые Люди льда углубились в пасмурный лес. Своды ветвей приняли их, как низкая влажная пещера, в глубине которой одиноко вскрикивал робкий клест.
   Стада уходили. Надо было догонять олешков.
   Надо было колоть олешков копьями, волочить запасы в пещеру.
   Блеклые купальницы. Тонкий снег. Вереск на бедных низких холмах.

   «…страх и надежды прежних дней вернулись к нам опять…»

   Охотники сжимали копья, каменные топоры.
   Шли осторожно, растянувшись цепочкой. Они хотели бы встретить холгута.
   Не гнать бесконечно оленьи стада к темной реке, закалывая отставших, а сразу встретить холгута. И вынести на поляну Большое копье. Позеленевшие бивни, засмоленная, свалявшаяся подушками шерсть, раздутые щеки, хобот, стремительно взлетающий над рыжей челкой – все это уже не пугало охотников. Они умели бить куропаток, отстреливать в засаде яростных кабанов, но хотели Большой охоты. О ней разговаривали у костров. О ней мечтали зимними ночами. Не рвать каменными ножами оленьи желудки с полупереваренным месивом травы, мхов, трав, а делить на части грандиозную тушу, которой сразу хватит на долгую зиму…

   40

   «…как хороши, как свежи были розы…»

   Наклонясь к прозрачному ручью, Хеллу долго рассматривал нежные тени рыб, безмолвно скользящие по придонным камням. Он не понимал, что заставляет его так сильно сжимать зубы и почему под ребром ноет, как от удара?
   Взбежал на шипящую, как живое существо, осыпь.
   С каменного козырька увидел вечные известняковые холмы, глубоко распиленные ручьями. И зазубренную хвойную стену, подступившую с юга, отрезавшую холгутов от плоских пространств тундры. Протолкаться сквозь такую чащу холгуты не могли. И не могли питаться смолистыми ветками. Поэтому не было в тундре следов, похожих на круглые ямы.
   Хеллу протер глаза.
   Ему показалось, что туманящиеся пространства пришли в движение.
   Он снова протер ладонью глаза, но низкие туманящиеся пространства действительно пришли в движение. Это двигались на юг бесчисленные стада олешков. Их было так много, что их не могли сбить с нахоженных путей даже Дети мертвецов, вооруженные необыкновенными копьями.

   «…откуда же эта печаль, Диотима?…»

   Хеллу долго смотрел на колышущийся живой разлив.
   Потом медлительные редкие снежинки замутили панораму.
   Зато в десяти шагах от себя Хеллу обнаружил наклонившуюся над каменным козырьком молодую, красивую. Росомашья шкура, перекинутая через плечо… Летящие волосы… Хеллу сразу узнал ночную плясунью… Не слыша его, она напряженно смотрела вниз, на каменную площадку, запертую высокими известняковыми скалами. Там, схватившись за копья и каменные топоры, цепочками выстроились Люди льда, охранявшие пещеру, и вышедшие к пещере Дети мертвецов.
   Хеллу закричал.
   Начавшись с высокой ноты, крик угрожающе перешел в вой.
   Молодая, красивая упала на камни. Яростно блеснули наконечники чужих копий, но никто не нарушил строя. Даже молодая, красивая, закрыв голову руками, не пыталась бежать и, торжествующе ухватив ее за косу, Хеллу ступил на осыпь, сразу поплывшую широкими шелестящими струями.
   Он не торопился.
   Он не хотел, чтобы Люди льда и Дети мертвецов бросились друг на друга.
   Но внизу молодая, красивая снова закрыла голову руками и упала на холодные камни.

   «…приятно видеть маленькую пыхтящую русалку, приползшую из леса…»

   И пошел снег.
   Он становился гуще.
   Он безмолвно валил и валил.
   Он завихрялся и, белый, густо затемнял узкое ущелье, подчеркивая яркость пламенеющих на откосах рябин. А Хеллу не мог оторвать взгляд от лежащей у ног молодой, красивой, и под ребром нежно кололо. Под ребром стояла нежная боль. Она обжигала, как пламя, пляшущее над вспыхивающими в костре веточками. В таком прыгающем пламени можно видеть многие величественные битвы с белым мамонтом. А можно видеть другие невыносимые глаза. Яркие, как цветы полярного мака.

   «…и ясный взор ее туманится, дрожа, сжимается рука…»

   «Раз ты женщина, то молчи!» – сказал бы Хеллу чужой.
   А она просила бы, хватая его за ноги: «Хочу быть с тобой. Мать сказала: иди к охотнику Хеллу. Мы вырастили тебя, сказала мать, теперь иди к Хеллу. Лови для него олешков, приноси хворост к костру, обдирай и пластай туши. Собирай съедобные корни, готовь пищу, выделывай мягкие шкуры, шей муклуки и новую парку, утешай Хеллу в спальном пологе.»
   «Ух, – сказал бы Хеллу. – Это твоя работа. Я теперь часто буду на охоте. В пещере Людей льда много женщин. – Он, конечно, не стал бы говорить о том, как он хочет петь, глядя на нее. Это стыдно. Никто не поет, если не калека, если холгут не топтал тебя, если руки целые, если волосатые ноги ходят, и смотрят оба глаза, и не пускаешь стеклянную слюну, уставившись в одну точку выпуклыми больными глазами. – Из-за женщин совсем плохо себя чувствую, они слишком сварливы, – сказал бы Хеллу. – Женщины не дают мне думать и приводить в порядок Большое копье.»

«…доволен мой взыскательный хозяин
и только изредка, смутясь,
отводит взгляд от глаз моих, напоенных печалью,
почти полусобачьих глаз…»

   И все такое прочее.
   Что-то нежное толкало под ребро и сердце ныло при каждом взгляде.
   Дети мертвецов, поблескивая наконечниками копий, осторожно подались вперед, но напасть не решались.
   Только принюхивались.
   У рта волосатые, думали, наверное, что вслед за Хеллу с откоса посыплются все новые враги.
   Только один, высокий, с расставленными сильными ногами, нисколько не кривыми, в росомашьей голубоватой шкуре на плечах, пригнувшись, сделал шаг навстречу наклонившимся Людям льда. Он даже произнес несколько птичьих слов, и молодая, красивая у ног Хеллу вздрогнула.
   В глазах чужого читалась угроза.
   Но он не сделал второго шага. Помешал пещерный медведь.
   Вылез сердитый, с поднявшимся загривком. Такой никому не дает житья. Давит зверей, зорит птичьи гнезда, свитые с упорством. Теперь вылез из-за камней, близоруко удивился. Выпуклый лоб совсем безобразный, над глазами толстая кость, длинные челюсти, как кривые клещи. Шел, незваный, сосать сладкие растения у входа в пещеру, щурился, чесал грязный бок. Нравились ему злаки, выращиваемые старым Тофнахтом на клочке земли рядом с пещерой.

   «…у него мех обледенел сосцами на брюхе и такой голубой, как в сиянии небо…»

   Голоса людей не нравились.
   Медведь шел, раскачиваясь, вытянув длинные губы.
   Невтягивающимися когтями мертво стучал по камням.
   Оборванцы трибы всегда уступали пещерному дорогу, и этому уступили бы, потому что стар, плешив, одни кости да сухие мышцы, нисколько жиру нет, только злость, но Хеллу ступил навстречу.
   Молодая, красивая в ужасе вскрикнула.
   Как большая живая рыба вжалась в мерзлый песок, заставив охотника вновь ощутить необъяснимую боль за ребрами. А Люди льда и Дети мертвецов совсем замерли. Только старый Тофнахт обернулся и резко махнул рукой.
   Поняв, охотники выволокли из пещеры Большое копье.
   Медведь не был целью, может, хотели испугать Детей мертвецов.
   Охотникам помогали растрепанные женщины. Босые ступни отпечатывались в мокром снеге, тускло отсвечивал наконечник, матово серебрилось мощное клееное древко. Голоса разбивались, глохли под снегом. Двенадцать охотников торопливо несли Большое копье, еще двое торопливо разворачивали легкий парус, на ходу определяя направление ветра.
   Медведь остановился.
   Чихнул удивленно, громко.
   Он не думал, что копье направят против него, но на всякий случай оскалил желтые клыки. Он не понимал, почему несут Большое копье, даже оглянулся – где холгут? И Дети мертвецов не понимали, против кого можно направить столь совершенное оружие? Оно вздымалось над скалами как исполинская ракета. Что-то, наверное, оно зацепило в низком небе, потому что сверху снова посыпался тихий снег.
   Мхи висли с лиственниц, как ветхий бархат.
   На мхах звездчатые кристаллы.

   «…при бертолетовых вспышках зимы…»

   «Мама! Мама!» – вскрикнул где-то ребенок.
   «Мамонт! Мамонт!» – послышалось Людям льда.
   Но мамонта не было, хотя старый Тофнахт поднял руку, указывая охотникам направление ветра. Большое копье, разворачиваясь, вдруг на секунду высветилось сразу все целиком – от плоского мягко отшлифованного наконечника до древка, сжимаемого руками.
   А снег шел.
   Он шел все быстрее.
   В его стремительном падении казалось, что Большое копье летит, поднимается все выше и выше. Весь мир теперь поднимался с ним все выше и выше. На его фоне Люди льда и Дети мертвецов казались ничтожными. А пещерный медведь столь мал, что, устыдившись, сам задом ушел назад, за утесы.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация