А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Белый мамонт" (страница 2)

   2

   Сперва Людей льда и оборванцами нельзя было назвать, бегали голые.
   Потом научились выделывать шкуры. У мужчин были толстые косы, низкие лбы, бегающие серые глаза. Ели много, но могли уходить на охоту без запаса пищи. В течение нескольких дней гоняли зверя, совсем ничего не ели. Старая Хаппу, похожая на головешку, первая заметила, что сырая текучая глина в огне твердеет. Она вылепила горшок и обожгла его в огне, добавив для крепости чью-то шерсть. Горшок получился такой уродливый, так страшно шипел и пускал пар, что вождь трибы выгнал старую Хаппу из пещеры и белый мамонт два дня учил старушку бегать по редкому кустарнику и сочным тундровым травам.
   Потом затоптал.
   Но горшки стали лепить.
   Глиняные горшки всем понравились.
   В тот год на охотничьей перевалочной базе увидели низкое озеро, у берегов нарос лед. Послали хмурого охотника Хишура за водой.

   «…в волосах его тело, он носит, как женщина, косу…»

   Спустился к озеру, увидел турхукэнни. Подумал: это зачем белый мамонт пришел? Даже подмигнул хмуро, но турхукэнни не ответил. Было видно, что обо всех Людях льда думает одинаково.
   Устрашенный вернулся.
   «Почему у тебя горшок пустой?» – спросили.
   «Не будет нам никакой воды, – хмуро ответил Хишур. Горшок он поставил внизу возле кривых ног, согнулся, опираясь на длинные волосатые руки. – Белый мамонт Шэли стоит на берегу.»
   «Снова иди, – угрожающе показал вождь Хишуру зазубренный каменный нож. – Бери горшок, крикни на холгута: Уходи, глупый!»
   Хишур так и сделал.
   Крикнул.
   Теперь белый мамонт посмотрел.
   Чувствовалось, что он не просто смотрит.
   Чувствовалось, что у холгута явно есть свои какие-то мысли по поводу раскричавшегося оборванца. Хоботом, как рукой, добродушно схватил Хишура, крепкой головой хмурого охотника пробил лед. Стала черная дыра к воде, как прорубь.

   «…невозможно сердцу, ах! – не иметь печали…»

   С той поры Хишур почти не покидал пещеру.
   Все ворчал что-то про себя, все шептал страстно, трясясь, часто моргая, поглядывая в отверстие выхода пещеры, в котором Северное сияние разжигало нежной зеленью небосвод. «Скучно охотиться на мелочь… – шептал. – Скучно выливать из нор сусликов, варить мышей… Лемминги смеются над Людьми льда. Стаей соберутся и смех стоит над норками… Надо далеко ходить. Надо многое видеть. Надо никого не бояться… Надо белого мамонта не бояться… Если убить жирного, можно долго жить. Если убить тучного, можно долго спать, есть много. В пещере не пометом летучих мышей, мясом будет пахнуть…»
   За занавеской из вытертых шкур вождь наказывал строптивую жену. В темных переходах пещеры дрались косматые женщины. Золотушный ребенок плакал, нечаянно наколовшись на каменный нож. Несло тлелыми запахами, теплом. Из тундры выходил белый мамонт Шэли. Брезгливо принюхивался, стучал тяжелыми ушами по засмоленным щекам. Мимоходом зашиб роговой бородавкой двух старушек, пришедших за хворостом. Старушки оказались слепые, убежать не могли. Увидев, что наделал, огромный турхукэнни застонал от унижения и стал поджидать Хишура у выхода.
   У Хишура низкий лоб.
   У него большие плоские ступни.
   Одной ногой мог задавить сразу семь лягушек.
   Сам себе шил большие муклуки. Знал, что белый мамонт не любит его.
   После хождения на озеро и спора с холгутом голова у Хишура тряслась. Слабый, сильно мечтал: убью холгута. Сильно мечтал: из толстой шкуры сошью по-настоящему большие муклуки. Следя в тундре за олешками, старался проникнуть в ход их мыслей. Выйдя к реке, пытался проникнуть в ход мысли каждой рыбы, даже птицы.
   Правда, не всегда понимал, где что, оттого путал правду с истиной.
   Однажды белый мамонт Шэли вышел из-за утеса и стал ругаться на Детей льда. И, мол, пахнет от них, и бегают босые, уколоться могут. Шерсть на холгуте густая, без блеска, необыкновенно длинная. Сердился, что оборванцы хотят править всеми зверями.
   Хишур только хмуро тряс головой, пытаясь понять ход мыслей.
   Понял такое: приятно гонять наглых оборванцев по треугольным полянам, по кривым тундряным кочкам. Приятно загнать самого наглого на невысокую лесину, затем, пофыркивая, снять сильным хоботом.
   Нежно и ловко снять.
   Нежно и ловко обвить хоботом.
   Ловко и нежно обвить, добродушно посмотреть в глаза желтыми глазами.
   Так добродушно и весело посмотреть в глаза, чтобы глупый оборванец вообразил, что мудрый мамонт напрашивается на дружбу.
   А потом хряпнуть об камень.
   Чтобы не думал глупостей.
   Так случилось с Хишуром.
   А притащили калеку в пещеру только потому, что к тому времени все пострадавшие от белого мамонта считались как бы опасными для трибы. Таких нельзя бросать в лесу или в тундре, потому что холгут рассердится еще сильнее.
   Пахучее, мол, бросили! Не надо такого!
   Потому и притащили Хишура.
   Бросили в углу.
   Он теперь сильно хромал. Один глаз не видел.
   Известно, что настоящему охотнику некогда петь. Настоящий охотник всегда на ногах, всегда гонит зверя. Или спит в пологе с молодой женщиной. А Хишур ничего такого больше не делал. Только радовался. Так Люди льда думали, что Хишур радуется и смешит их. А у него просто все дергалось и тряслось. От большой слабости издавал непристойные звуки.
   Так, радуясь, издавая звуки, Хишур склеивал смолой лиственничные пластинки.
   Склеенные из таких пластинок копья получались опаснее, чем просто обожженная в огне палка.
   Радуясь, моргая, издавая звуки, хмурый Хишур придумал веселую игру: в свободное время подняться на один особенный холм и там ждать, кто первым услышит трубящего за холмом сердитого белого мамонта. Перед игрой запрещалось есть одуванчики, чтобы не отяжелеть в беге. А еще бросали в угол на землю всякие травяные зерна и обязательно заплетали в одежду клочок белой шерсти.
   Первыми вызвались восемь самых лучших охотников трибы.
   Они смеялись, каждый думал, что победит. Ведь кто-то должен был первым услышать трубные звуки. Но белый мамонт Шэли налетел внезапно, как шквал. Он прижал охотников к скале, отобрал и поломал стрелы и обожженные в огне деревянные копья. Некоторые охотники от отчаяния легли лицом на землю. От таких остались только кровавые ямы.
   «Кто тебя научил такой специальной игре?» – спросили Хишура потрясенные Люди Льда.
   Хишур хмуро ответил: «Дети мертвецов».
   И объяснил: «Дети мертвецов пришли во сне и научили меня плохому».
   «Вот тебе наставление, – сказали Хишуру. – Ты хмурый. Ты неправильно думаешь. Вот тебе важное наставление от твоей бабки, которая в детстве била тебя по лицу во время еды, и когда ты нехорошо делал».
   Сделали наставление.
   Но все равно теперь боялись Хишура.
   Он криво шлепал большими босыми ступнями по вытертым шкурам, набросанным на пол пещеры, страшно подмигивал, дергался, тряс головой, издавал всякие звуки, и все время говорил о Детях мертвецов.
   Будто приходят во сне и учат плохому.
   Правда, хорошо.
   Иногда неожиданный гнев нисходил на Хишура.
   Тогда он страшно кусал собственную руку и рукоять ножа.
   Спасаясь от такого, сам недалеко от пещеры в узком распадке поставил деревянный столб. Там запрещал брать ягоды и земную губу гриб. Беседуя с духами, придуманными им самим, набросал белых костей. Их теперь под столбом было больше, чем на кладбище мамонтов. Духи за это вроде бы обещали Хишуру помочь убить белого мамонта, но сами были маленькие и пугливые. Конечно, если бы вместе с Людьми льда сразу одной стаей навалились на белого мамонта, холгуту бы не сдобровать, но пока Хишур уговаривал одних духов, другие улетали на охоту, а третьи трусливо сидели у столба и ели тухлую рыбу.
   Потом их рвало.

   «…убейте белого мамонта…»

   Хишура слушали.
   Но верить ему не верили, потому что помнили про веселую игру на дальнем холме.
   А еще не верили хмурому охотнику потому, что знали, какой такой белый мамонт. В хорошем настроении он ходит раскачиваясь, земля под ним стонет. Наклонив лобастую голову, трясет мохнатыми засмоленными щеками, шумно разгребает снег единственным бивнем, добираясь до хрупкой подмерзшей травы.
   Куски мерзлой земли так и летят.

   «…убейте белого мамонта…»

   Стареющим, почти слепым глазом Хишур всматривался в дымную мглу пещеры.
   Никто не знал, что он видел в сгущающейся тьме. Спина его согнулась. Скрючился, тонким стал. Женщины, жалея, тайком поили трясущегося калеку мутной водой.
   Думали, скоро умрет.
   Но Хишур все не умирал.
   Успел детей поменять на теплую медвежью шкуры, а жену зарезал.

«…ведь убивают все любимых, —
пусть слышат все о том.
Один убьет жестоким взглядом,
другой – обманным сном,
трусливый – лживым поцелуем,
и тот, кто смел, – мечом…»

   3

   Набу был.
   Толстый, короткий.
   Толстые короткие руки.
   Толстая короткая голова.
   Часто ронял каменный топор на толстую короткую ногу, потому прихрамывал.
   Для уверенности вождь Набу держал при себе калеку без рук. Имя калеки никто не помнил, но знали его историю. Весной, когда растаял снег и появились травы, калека, тогда молодой, красивый, лег отдохнуть под солнцем. К крепко спящему пришел Господин преследования. Сначала проверил работу сердца, потом поймал во сне, как олешка, и унес с собой. А то, что осталось на поляне, стало плакать, плохо пахнуть, жаловаться, падать в обмороки. Раньше, если даже рыба пускала газы в ручье – слышал, а теперь хоть закричись – ничего. Белый мамонт Шэли, встретив проснувшегося, взял в хобот толстую палку и так его отделал, что калека ходить теперь действительно мог только под себя.
   Лежит, дикует.

   «…в низенькой светелке, с створчатым окном, где светится лампадка в сумраке ночном…»

   Тени грозно мечутся по низким сводам.
   Завороженный ужасной игрой теней, калека хрипел, пытаясь выразить сложные переполняющие его чувства. Беззубая улыбка казалась детской. Охотники поворачивали круглые головы в сторону звуков. Вождь Набу тоже поворачивал голову, но смотрел больше в сторону женщины, которая раньше жила с калекой, а теперь сидела с косматыми подружками в самой глубине пещеры, плакала и сшивала лоскутки разных кож.

   «…причудницы большого света…»

   Ни один мужчина не видел наклоненного лица.
   Женщина калеки была такая красивая, что при одном только взгляде на нее любой человек подвергался опасности умереть от сладострастного трясения. Впрочем, всех детей она принесла калеке от его товарищей. Ноги мохнатые, нежные, ходила только по мягким шкурам. Ночью вождь Набу, жадно дыша, толкал камни, запирающие вход в логово калеки. Он чуял сладкий запах теплой плачущей женщины. «Открой, – ужасно шептал. – Я никого не трону. Дай войти.»

   «…развитым локоном играть иль край одежды целовать…»

   «Если не откроешь, – шептал ужасно, – разобью стену, сокрушу камни, выведу на тебя Детей мертвецов. Будут есть и жить с тобой. Заполнят логово холодными тенями. Станет мертвых больше, чем живых.»
   От волнения ронял каменный топор на короткую ногу.

   «…но никого, и ничего в ответ…»

   Охотясь у Соленой воды, наткнулся на шерстистого носорога.
   Рог плоский. Как нож. Над ним на носу еще один – как ножик. Морда злая, будто недоспал. Волосы дыбом. А чего сердиться? Вождь Набу лишнего никогда не брал. У каждого зверя брал только одну шкуру.
   А носорог сердится. Неизвестно, кем себя считал, но налетал как буря. Псих прямо, даже белый мамонт к нему не подходил. Сделает большую кучу и идет прочь, как всякий другой зверь. Но вдруг закричит, закричит обидно и вернется быстро. Сделает еще одну большую кучу, нюхает и тащится. А увидел вождя Набу – совсем рогатую морду перекосило.
   Конечно, ничего личного, но бросился, вмял в кучу.
   Роняя топор, Набу только и успел крикнуть:
   «Сердитый!»
Чтение онлайн



1 [2] 3 4 5 6 7 8 9 10

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация