А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Мастер дороги" (страница 1)

   Владимир Аренев
   Мастер дороги

   Идеальный Аренев

   Книга, как правило, говорит сама за себя и не нуждается в биографических подпорках.
   То, что Владимир Аренев был террариумистом-любителем, дворником в зоопарке, студентом, а потом и преподавателем Института журналистики; то, что он, к моему изумлению, не переставая жонглирует как минимум десятком творческих дел (проза, антологии, статьи, рецензии, переводы, сценарии…), – всё это может быть интересно читателю, но для книги не так уж важно. О том, «откуда что взялось», Аренев поведает сам – как сочтет нужным – в комментариях к рассказам и повестям, вошедшим в этот сборник.
   Например, «Вкус к знаниям» – не столько лавкрафтианский хоррор, сколько страшный сон университетского преподавателя, но рассказ существует сам по себе, а прототипы и интерпретации – за пределами текста. В вашем сознании и в эмоциях.
   Умберто Эко говорил, что каждая книга выстраивает своего «идеального читателя» – подсказывает, как ее нужно воспринимать. И каждый опытный читатель стремится увидеть «идеального автора» – не живого человека, не безупречного классика, а своего рода систему, которая организует текст. Только так и можно заметить явные или скрытые подсказки, как именно читать эту книгу, приблизиться к ответу на школьный вопрос: «А что хотел сказать писатель?..» На свободу оценки и толкований «идеальный автор» не покушается.
   Каков же «идеальный Аренев»? К чему нужно быть готовым, когда открываешь его книгу?
   Прежде всего, писатель Аренев чрезвычайно дотошен. Куда бы он ни устремлялся – в ренессансную Италию или современный Киев, в мир победившего Ктулху, кельтских мифов или даже сказок Корнея Чуковского, не говоря уже о краях, никому прежде не известных, – Аренев должен знать об этих мирах и временах всё. И не только конкретные факты и детали, которые создают иллюзию реальности: его интересует, как это устроено. Внутренние связи. Закономерности и законы. И, конечно же, люди, для которых странный мир привычен с рождения, – или, напротив, те, кто оказался заброшен в невероятное. Первый вариант сложнее, но и интереснее: герои, конечно, ничего друг другу не объясняют, а читатель сам должен собирать кусочки мозаики.
   Писатель Аренев экспериментирует с темами и жанрами. Для многих отечественных фантастов это стало привычной игрой, рутиной: та-ак, фэнтези уже была, космоопера уже была… а вот напишу-ка я альтернативную историю! Аренев не раз принимал участие в сборниках на заданную тему (только-только вышла на польском языке его повесть о мире «Ведьмака»), но чувствуется, что для него куда важнее испытать свои силы на новом поле – в конечном счете, раскрыть новые возможности темы, – чем поставить еще одну «галочку» в авторском послужном списке. Потому что писать о новом – значит еще и писать по-новому.
   Есть такое трудноопределимое свойство текста, которое тем не менее интуитивно всегда ощутимо: осмысленность. Ее-то русскоязычная фантастика последних лет почти утратила (говорю, разумеется, о той ее части, что издается в жанровых сериях). Аренев – из тех авторов, для которых вопрос «Зачем?» остается важным. Отсюда – этическая и даже порой политическая определенность его книг. Не агитация, не морализаторство – всего лишь то, что называется затертым словом «гуманизм». Ценность человека и человеческого, а не идеологий и систем.
   Писатель Аренев верит своему читателю: верит в его способность к пониманию и диалогу. Диалогу не только с книгой – но и с культурой, историей, с другими людьми.
   И еще: человек Владимир Пузий, пишущий под псевдонимом Аренев, очень похож на Аренева-писателя. Значит, ему можно верить в обеих ипостасях.
   Пройдите по этой дороге туда и обратно.
...
Михаил Назаренко

   Туда…

   Единственная дорога

   Человек был весь в пыли; пыль осела на нем, словно бархатистая кожица, и не желала осыпаться. Я смотрел, как он идет ко мне, и выпускал к небу колечки дыма из своей старой трубки. Они получались идеально правильной формы: за столько лет тренировки, сколько их было у меня, можно научиться чему угодно. Между прочим, на путников эти мои колечки производят благоприятное впечатление – люди сразу успокаиваются. Им почему-то кажется, что никто не стал бы так беззаботно сидеть на крыльце и коптить небо, если б тут было опасно.
   Человек заметил меня не сразу. Наверное, за прошедшие годы мы с моей избушкой стали очень похожи, и я уже кажусь не более чем ее частью. Он шел, блуждая взглядом по песчаным холмам и пошатываясь при каждом движении. Потом поднял голову, увидел мой домик и замер, как охотничья собака, которая чует уток: весь вытянулся, и я даже подумал, что он сейчас вскинет одну из ног. Ногу он, конечно, вскидывать не стал – просто очень быстро побежал ко мне, поднимая фонтаны пыли.
   Я сидел и ждал, прислонившись спиной к нагревшимся за день доскам двери. Просто сидел, вытянув ноющие ноги (к дождю, что ли?), и пускал колечки.
   Путник преодолел уже половину пути, когда внезапно остановился, словно с размаху налетел на каменную стену. Постоял, подозрительно рассматривая меня и избушку, а потом спросил – то ли у меня, то ли у чуть подрагивающего от жары воздуха:
   – Опять мираж?
   Что-то подобное говорит и делает каждый, чей путь пролегает через пески. Те, кто проходит джунгли или тайгу, подозревают во мне какого-нибудь местного людоеда или шамана, тут же обещают насобирать кучу мухоморов и раздобыть свежий скальп гориллы – лишь бы я вывел их «отсюда». Попавшие ко мне по морю спрашивают, давно ли я потерпел кораблекрушение. Еще бывают горцы – те норовят возвести меня в ранг божества, падают на колени и творят прочие непотребства. У другого бы нервы давно отказали, а меня спасает трубочка. И еще – дымные кольца; я выпускаю их, а вместе с ними уходят злость и раздражение, остается лишь сострадание к путникам.
   – Нет, не мираж, – ответил я. – Проходи, гостем будешь.
   Он по-ребячьи хлюпнул носом, провел пыльным рукавом по щеке.
   – Правда?
   – Правда, правда, – прокряхтел я, подымаясь с крыльца.
   Годы берут свое, и спина все чаще и чаще не желает мне подчиняться, напоминая треснувшую еловую доску… Да ладно, нужно позаботиться о госте, а не жалеть себя.
   Я провел его в избушку, усадил за стол и велел ждать. Пока растапливал печь, он удивленно оглядывался, не понимая, откуда я взял в пустыне столько всяких трав и ягод.
   Когда печка нагрелась, я сунул в ее пасть горшок с кашей и еще один – с бульоном, а сам отворил другую дверцу и указал гостю: прошу, мол. Он прошаркал через всю комнату и ошарашенным взглядом посмотрел сначала на сад, что был за дверцей, потом – на меня, потом – снова на сад.
   – Это все… откуда? – спросил он хриплым от волнения голосом.
   – Не знаю, – откровенно признался я. – Всегда здесь было.
   Он никак не решался шагнуть через порог наружу, и пришлось легонько подтолкнуть. Гость вышел в сад и снова застыл.
   – Боже, как такое может быть?.. – прошептал он. – Деревья, листья. Яблоки, виноград – посреди пустыни.
   – Там еще и озерцо есть, – сообщил я, попыхивая трубочкой. – Ступай, искупайся. Устал ведь небось? Дорога неблизкая.
   – Да, – растерянно произнес он. – Да, дорога… неблизкая.
   И пошел неуверенными шагами к озеру, пригибаясь, когда перед ним возникала вдруг какая-нибудь ветка. Они все так: не отводят их руками, а именно пригибаются, словно боятся прикоснуться, словно опасаются, что от этого всё исчезнет и они опять окажутся там, откуда пришли: в пустыне, в горах, в море, посреди дикого леса или где-нибудь еще. Я наблюдал за ним, прислонившись к дверному косяку, и мерно выпускал к небесам колечки. Потом развернулся и пошел в дом – не хватало еще, чтобы подгорела каша.
   Человек вернулся мокрый и свежий, он прошлепал босыми ногами по доскам и примостился на лавке за столом.
   – Я… одежду там повесил сушиться, на заборчике. – Он неопределенно махнул рукой, потом зябко повел плечами. – Ничего, что я… на заборчике?..
   – Все правильно, – кивнул я. – Ну-ка, поглядим, какой ты мастер за столом? Нагулял небось аппетит!
   С этими словами я поставил перед ним дымящийся горшок с кашей и налил в миску бульона, положил большую деревянную ложку. Сам сел напротив, глядел, как он ест, и ждал.
   Кушал гость долго – сначала торопливо, потом – со смаком, выуживая из миски самые крупные куски мяса; несколько раз просил добавки – я накладывал еще. Наконец он облизал и отложил в сторону ложку, расслабленно откинулся на лавке, закрыл глаза. И заснул. Я кивнул: тоже правильно. Нет ничего лучше после долгих и страшных переживаний, чем поспать. А я тем временем приберу в доме, посуду вымою, бельишко его – просохнет – подлатаю. Это ведь он думает, что пути конец, а на самом-то деле…
   Пришел вечер, принес с собой прохладный воздух и пение сверчков, в саду сразу стало уютно и спокойно. Я сидел на скамеечке у заборчика и штопал одежду путника. Забор у меня в саду чудной: вроде бы и не высокий, а попробуй заглянуть на ту сторону – ничего не увидишь. Однажды я специально приволок из дома стол, поставил рядом, залез на него. А по ту сторону обнаружил лишь обрыв – глубокий, до краев наполненный туманом, словно небесным молоком. В другой раз там оказался лес. Ну и еще много всякого там бывает, за заборчиком, только смотреть на то мне теперь без надобности – поумнел. К чему душу бередить?
   – Добрый вечер, хозяин, – сказал за моей спиной гость. – Хорошо здесь у тебя. Так бы жить и жить вечно, никуда бы отсюда не уходил. Оставишь меня?
   Я горько усмехнулся, да было темно уже, он не разглядел. Всегда они так: «хорошо бы здесь жить вечно». А к утру все меняется.
   – Оставлю, – сказал я. – Почему не оставить? Да ты присаживайся, бери-ка во-он там стульчик, садись, рассказывай, кто таков, откуда путь держишь. Если, конечно, хочешь. А не хочешь – не рассказывай.
   Он пошел за стульчиком, а покуда шел, все думал – это было по его спине видно, что думает, – рассказывать или нет. Решил рассказать.
   И правильно решил. Бывают такие, что замыкаются, отводят взгляд, вздрагивают от моего голоса. Им тяжело душу очищать, слишком весь сор прикипел, прирос, дернешь где неосторожно – с кровью начнет отходить. А когда с кровью – больно, не все выдерживают. Так и уходят: словно с тяжелой ношей, согнувшись в три погибели, тоскливо глядя прямо перед собой. Жаль их, но ничего не поделаешь.
   – Я, отец, сам не знаю, откуда иду и куда пришел, – признался гость, усаживаясь рядом со мной. – Понимаешь, сначала я вроде бы умирал. Прихватило сердце, положили меня в больницу, все ходят вокруг улыбчивые… но глаза-то не заставишь улыбаться. Вот по глазам я и понял, что всё, отжил свое на этом свете. И вдруг – просыпаюсь в пустыне, вокруг души живой нету, только песок этот чертов… везде песок. Даже скорпионов, даже змей нету – один песок и больше ничего. Я решил было, что брежу или того хуже – помер, но только через день жажда и голод убедили меня в обратном. А вокруг – никогошеньки. Так и шел по пескам, пока на твою избушку не наткнулся.
   – Это, – сказал я ему, пыхая трубочкой, – я и сам знаю, а о чем не знаю, о том догадываюсь. Ты мне не про то расскажи.
   – А про что? – спросил он немного испуганно.
   – Про жизнь свою, – невозмутимо ответил я. – Про себя. Кто ты такой?
   Он вздохнул – тяжело, обреченно – и стал говорить. Ох, и наговорил же он: на ночь такое лучше не слушать. Но я уже привык, поэтому слушал. И не как-нибудь там, вполуха, а серьезно, вдумчиво, запоминая каждое слово. Словно он мне все это передавал, опись своей жизни делал, а я ее, эту опись, принимал и сверял – всё ли так, всё ли на месте.
   К утру он закончил.
   – Ну, – сказал я ему, – так как, останешься у меня?
   Лицемерие, конечно, с моей стороны. После такой исповеди того, кому исповедовался, видеть хочется меньше всего. Благодарен ему по доску гробовую, а все равно видеть не можешь. Так и он. Так и все до него. Так и все после.
   – Нет, – сказал он, опуская глаза. – Отсюда есть дорога… куда-нибудь?
   – Есть, – ответил я. – Но только одна.
   – Что? – гость непонимающе уставился на меня. – Как это одна?
   – А вот так, одна. Сюда путей много, а отсюда – всего один.
   – А… куда он ведет? – осторожно спросил он.
   Я вздохнул. Вытряс из трубочки пепел, набил ее табачком, раскурил.
   – Не знаю.
   – Как это так? Неужели ты ни разу?..
   – Почему же ни разу? Многажды пробовал. Но у меня ничего не получается. Всегда возвращаюсь к собственному крыльцу. А вот гости мои очень даже натурально уходят. Хочешь попробовать?
   – Н-не… Да, – решительно произнес он. – Хочу. Я ведь… уже мертв, правда?
   Я пожал плечами:
   – Чушь. Разве мертвые способны есть или пить? А беседовать со мной? Вот видишь. Собирайся. Я дам тебе в дорогу яблок и винограда.
   Пока гость одевался, я сходил в дом за корзиной с фруктами, вручил ему и повел в глубь сада, мимо озерца, где гость вчера купался.
   В самом дальнем углу, в заборе, есть калитка – маленькая, скрипучая, словно вредная старушонка, которая на самом деле лишь делает вид, что она вредная. Щеколда все время заедает, но у меня никак не хватает времени, чтобы ее подправить. Я немного повозился с нею, наконец отпер и отошел в сторону.
   Гость робко посмотрел на меня, прижимая к груди корзину с фруктами. По верхней виноградине ползла божья коровка. Взобравшись на самый верх сочной горки, она резко раскинула в стороны красно-черные надкрылья, озорно зажужжала и, взлетев, ткнулась в лоб гостя. Потом разобралась что к чему, побродила немного по облупленной, выгоревшей коже путника, еще раз взлетела и исчезла в зеленых облаках листвы. Мы оба улыбнулись ей вслед, хотя каждый думал в этот момент о своем.
   – Спасибо, – сказал путник. – Я только сейчас догадался. Ты ведь с самого начала знал, что я уйду. И специально разговаривал со мной. Готовил меня к… этому. С-скажи, ты не знаешь, что там?
   – Думаю, ничего страшного, – чистосердечно ответил я. – Просто дорога.
   – Да, – задумчиво сказал путник. – Просто дорога. Просто еще одна дорога. Сколько их было? И сколько еще будет? Просто еще одна дорога.
   Он поставил корзинку на землю и обнял меня:
   – Спасибо.
   Помолчал, потом тихо сказал еще раз:
   – Спасибо!
   Гость наклонился за корзинкой, когда внезапная мысль пришла ему в голову:
   – Ты… ты забираешь все, что мы приносим с собой… в душах. Это, наверное, очень тяжело.
   – Наверное, – сказал я. – Но я уже привык. Ступай.
   – Да, – согласился он. – Пора.
   Путник сделал шаг к калитке, потом обернулся:
   – Знаешь, когда-нибудь и ты сможешь уйти отсюда. Обязательно. Иначе не бывает – не должно быть.
   «То же самое ты говорил в прошлый раз, – подумал я. – И другие тоже говорят это. А потом приходят снова, и уходят снова, и снова говорят эти слова. И даже если все вы не правы… – мне достаточно этих ваших слов».
   А вслух я только сказал «спасибо» и легонько подтолкнул его в спину.
   Он улыбнулся мне и шагнул наружу.
   Я постоял, слушая, как затихают его шаги. Потом запер калитку и отправился на крыльцо выкурить свою утреннюю трубочку. Заодно нужно было приготовить кашу и бульон, к обеду наверняка появятся новые путники.
   Где-то вверху, в кронах деревьев, озорно жужжа, летела божья коровка; устала, шлепнулась мне на плечо. И мы вместе пошли на крыльцо ждать гостей.

Примечание автора
   В конце концов это когда-нибудь должно было случиться.
   В коридоре института меня отловил студент и признался, что читал мои рассказы. «Еще в школе».
   Вообще-то я нарочно никому из студентов не рассказывал, что пишу, – и псевдоним в этом только помогал. У них был преподаватель литературы Владимир Пузий, и кто там знал, что он же иногда публикует книжки как Владимир Аренев. Но первые рассказы – да, действительно выходили еще под моим настоящим именем. Да главное и не это. «В школе»? Парень совсем не был похож на вундеркинда, который научился читать в шесть месяцев.
   Я тогда до конца дня ходил как будто слегка пришибленный: осознавал.
   Сейчас ощущения примерно те же. Потому что вот сел писать комментарий к «Единственной дороге» и сообразил, что сделал я ее в 1998 году. Пятнадцать лет назад. Вот ведь…
   Собственно, это первый мой рассказ. В девяносто восьмом я написал еще несколько, один даже напечатали – это, на минуточку, была моя первая бумажная публикация. Можете себе представить: воспринималась она как первое серьезное признание, допуск к профессии, ступенька на пути. Уже через пару лет я понял, насколько слабеньким и наивным был тот рассказ; с тех пор никому его не показываю.
   А вот «Дорога» проверку временем прошла вполне достойно. Раз шесть или семь ее перепечатывали в разных журналах и сборниках, всегда я что-то подправлял по мелочи (в этот раз – тоже), но в целом примерно такой она написалась с самого начала. Кстати, «написалась» – не фигура речи, рассказ действительно придумался как бы по своей воле. До сих пор помню: в телепрограммке на глаза попалось название фильма, «Единственная дорога», – и сразу сложилась история. Сделал быстро, за день.
   А фильм так и не посмотрел; до сих пор не знаю, о чем он.
Чтение онлайн



[1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32

Навигация по сайту


Читательские рекомендации

Информация