А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Бета-самец" (страница 40)

   – Мы на секунду. Не помешаем, – бросает Антон и, указывая на потолок одному из пришедших с ним людей, говорит вполголоса: – Вот. Подшпаклевать. Там, где трещина. Обои сменить. И шторы подберите построже.
   Человек бодро кивает, шуршит карандашом в блокноте.
   – Будет лучше, вот увидишь.
   Следующий эпизод: обветшалый частный дворик, заваленный расчлененными ржавеющими велосипедами, узлами безвестных механизмов, граблями и лопатами. Беседка из побуревших растрескавшихся реек. В беседке стол, накрытый клеенкой, на которой кое-где просматриваются еще васильки и маки. За столом сам Топилин, подле него Влад с томиком Пастернака… Да ну нет, какого Пастернака – с Томиком Рубцова… «В горнице моей светло, это от ночной звезды». И никакого капюшона. Анна с глазастым младенцем на руках и ее растерянные, но изо всех сил улыбчивые родители. Чайник, накрытый войлочной бабой. Или самовар? Самовар лучше – и чтобы из краника капало в специально подставленную, треснувшую в позапрошлом годе, чашку. Четко так капает, с полновесным бульком. Когда чашка наполняется, кто-нибудь переливает набравшуюся воду обратно в самовар. Калитка отворяется, и входят родители Сергея. Входят и останавливаются, перетаптываются с ноги на ногу.
   – А вот и мы! – слышится из-за их спин голос Антона. – Принимайте, хозяева, гостей!

   – Э! Санечек! Хорош отъезжать! – Антон тряс его за плечи. – Давай очухивайся. Я в сауну. Идешь? Давай, подтягивайся. До скорой встречи.

   22

   Но живым я его больше не видел.
   Я проснулся от противного зудящего звука, влетавшего в открытую дверь. Или оттого, что замерз – и дрожал тяжело, как железный советский будильник. Или от совокупности всего противного и тяжелого, что обыкновенно окружает и наполняет похмельного мужчину средних лет, ночевавшего в пластмассовом шезлонге перед заводским бассейном, облепленного сырой простыней и несколько часов не ходившего по нужде. Добежал до душевой кабинки, отлил. Подошел к лавке, по которой растянулись блюдца с закусками. Глотнул «Бурбона» из горла.
   – Полегчает. Жди, не умничай, – велел я себе и принялся напяливать одежду.
   Всё было сырое, и пахло хлоркой.
   Трезвонил – настойчиво, но с почтительными паузами – охранник, пришедший на смену. Очевидно, был предупрежден своим предшественником, отосланным домой, о неординарной ситуации на объекте: до сих пор начальство не устраивало ночных кутежей, да еще без охраны. Я несколько раз позвал Антона, морщась от бабахающего из-под потолка эха, и, все еще дрожа, отправился на проходную впустить охранника.
   Вернувшись, заглянул в натопленную сауну. Пусто. Одежда Антона осталась сложенной на краешке лавки. Значит, не ушел. Снова звал его. Кричал, что собираюсь уходить. Попробовал вспомнить номер мобильного. Тут же десятки голосов в голове принялись выкрикивать числа, как будто я заглянул в комнату, в которой проходил чемпионат по лото. «А зачем я его ищу?» – удивился я. Даже сел от удивленья. Или оттого, что меня с самого пробуждения покачивало. Или просто захотелось присесть на дорожку.
   – Вот и все, корешок! – крикнул я.
   Разжевал ломтик лимона, надеясь хоть немного освежить рот.
   За пиджаком пришлось идти в кабинет Антона, по переходной галерее, через вестибюль с новогодними гирляндами, мимо бывшего своего кабинета, через общую приемную с искусственной елкой.
   Если выходить через проходную, придется идти мимо охранника. Идти мимо охранника не хотелось. Магнитный ключ от пожарного входа валялся у Томы на столе, поверх черновых смет. Спустился по дальней лестнице, прошел на площадку.
   Антон лежал на левом боку, подвернув под себя руку и прижавшись лопатками к стене. Рот полуоткрыт. Вторая рука закинута за голову. Простыня, которую он связал узлом на плече, сбилась комом. Над углом правой брови, ближе к виску, темнела красная точка. Крови вытекло совсем немного.
   Мой «Стример» валялся тут же.
   Я зацепил травмат носком, переступая с ноги на ногу.
   Я понял сразу: Влад.
   Дальнейшее давалось тяжелей, но я справился.
   Каждая мысль упиралась, грохотала по похмельным извилинам. А все же я умудрился ничего не упустить.
   На двери в офисный корпус по-прежнему висел прикрепленный Антоном листок с просьбой не беспокоить. Его должно было хватить на первое время, чтобы сдержать любопытство охранника. Но для верности я прокрался к этой двери и запер ее на засов.
   Когда устанавливали видеонаблюдение по периметру «Плиты», Антон приказал вывести сигнал и управление системой на мой компьютер. Одной из моих обязанностей было сверять время выезда машин, указанное в путевых документах, с тем, что фиксировали камеры. Случалось, водители упрашивали диспетчеров, и те вписывали время на несколько часов позже – так можно было успеть подшабашить по-быстрому на стороне.
   Найти нужную запись не составило труда.
   Влад правильно подметил, что с камер, установленных над забором и над проходной, пожарный выход не просматривается. Он прокололся в одном: проглядел камеру на противоположной стороне улицы, на фонарном столбе.
   Подошел впритирку к забору. Капюшон надвинут на лоб, на плече спортивная сумка. О встрече, судя по всему, договорились заранее. Мне Антон по каким-то своим соображениям решил не говорить – полагаю, готовил нам с Владом сюрприз. Собирался разобраться сразу с обоими. Стукнуть себя в грудь, сказать: «Да что вы, мужики, ей-богу!»
   Нажав на кнопку звонка, Влад повернулся спиной к двери. В этот момент капюшон сполз на затылок, приоткрыв нижнюю часть лица. Ждал полторы минуты, пока ему открыли. Еще через четыре минуты вышел. Я кое-что домыслил для этих четырех минут – пока не знаю, насколько верно. Скорей всего, он выстрелил сразу, с порога. Мог сказать что-нибудь перед этим. Они могли даже перекинуться несколькими короткими фразами. Если верно предположение, что Влад выстрелил сразу и несколько минут после выстрела провел возле рухнувшего Антона, – это, полагаю, свидетельствует о том, что убийство было случайным. Влад стрелял в лицо. Влад был настроен серьезно, но рассчитывал лишь нанести увечье. Не знал, что с такой дистанции выстрел из «Стримера» смертелен. Потому и стоял там, над телом Антона, осмысляя случившееся, решая, как действовать дальше.
   Мне хочется верить, что было именно так.
   Почему Влад пришел рано утром, в день новогодних выходных, в «Плиту», я тоже пока не знаю. Возможно, Антон пригласил его ходить в заводской бассейн: полезно для позвоночника.
   Я остановил регистрацию видеосигнала и стер записи со всех камер, сделанные после Нового года. Потом открыл в «Блокноте» лог-файл и отредактировал вручную дату остановки регистрации. Теперь получалось, что система перестала записывать перед самым боем курантов, в ноль-ноль часов минувшего года. Могло сойти за программный сбой. По крайней мере, я на это рассчитывал. (Впрочем, следователь с видеокамерами особенно не возился.)
   Протерев травмат, я взял его в правую руку, чтобы оставить свои отпечатки.
   Зашел в кабинет Антона. Проверил его мобильник: несколько пропущенных звонков от жены. В исходящих тоже ничего незнакомого: с Владом они не созванивались.
   Уладив технические детали, сходил в бассейн за остатками «Бурбона». Почему-то постеснялся лезть к Антону в бар. Пока головная боль растворялась в новых порциях алкоголя, я зубрил версию, которую выложу ментам. Выпивали с партнером, мирились после прошлогодней ссоры. Бассейн, сауна. Задремали. Почудилось, что кто-то вошел в здание через пожарный вход, я спустился туда, подошел к двери, сзади меня окликнул притаившийся Антон – решил пошутить. От неожиданности я испугался. Пьяный, спросонья. Повернувшись, выстрелил. Случайно. Не глядя. Пьяное непредумышленное убийство.
   – Такие дела, – сказал я, разглядывая семейную фотографию на стене: Антон и Оксана целуют в сплюснутые щеки смеющихся детей. – Простите.
   Все было готово для последнего шага. Сердце сжалось.
   Как, уже?
   Ну да.
   Так скоро?
   Если бы не похмельный пресс, заметалось бы сердечко, заверещало тонущей мышью.
   Очень хотелось потянуть время. Чего-то эффектного захотелось напоследок. Душевного разговора, на худой конец. Перед трагическим финалом (перед тем как выйти под шквальный огонь или вот – предаться в руки правосудия) герой звонит дорогому для него человеку – который не подозревает, естественно, из какого пекла ему звонят, и они ведут легкий трогательный разговор, звучащий пронзительно в силу известных зрителю обстоятельств. Вечная слабость таких, как я, – что-нибудь пронзительное.
   Анне я позвонить не мог.
   Подержал палец над маминым номером, но и ей не позвонил. Испугался, что размякну и всё в последний момент провалю (а это я умел капитально). Так что обошлось без эффектных концовок.
   Вызвав полицию, я спустился к проходной. Охранник в своей стеклянной каморке настраивал антенну на портативном телевизоре. Из шипящей пурги на экране выскакивали куски праздничного новогоднего концерта. На шатком столе, когда охранник поворачивал антенну, покачивался в металлическом судочке холодец, уже украшенный полосками горчицы.
   – Сейчас полиция приедет, – сказал я ему, словно речь шла о доставке пиццы. – Впустите их, пожалуйста.
   – Понял, – откликнулся он громко и радостно, как будто отвечал из концертного зала, мелькающего сквозь помехи на экране. – Впущу.
   – Пусть в кабинет к Антону Степановичу поднимаются.
   – Понятно. А что-то случилось?
   По инерции он продолжал шурудить антенной – так что в наш разговор периодически врывались голоса ведущих.

   Эпилог

   Дело поручено старшему следователю Коломийцу Михаилу Ярославовичу.
   Старше меня лет на пять. Умеет расположить к себе. Зачитывает мне пространные цитаты из показаний свидетелей – играет со мной в открытую. Или делает вид.
   На каждом допросе мы просматриваем запись следственного эксперимента, во время которого я показывал, как именно спустился к пожарному выходу, как все произошло.
   – Неубедительно, Александр Григорьевич. Зачем пострадавшему было прятаться под лестницей? Ну что он, озорник малолетний? Потом, как вы могли его не заметить? Пострадавший был довольно крупный мужчина. Согласитесь.
   Коломиец не верит, что я выстрелил с пьяных глаз, обернувшись на шутливый крик пострадавшего.
   – Увы, Александр Григорьевич, – предупредил он вежливо, но твердо. – «Убийство по неосторожности» вам не светит.
   Отрабатывает версию убийства на почве конфликта бизнес-интересов – Тамара слышала, как я настаивал на разделе компании, как Антон меня отговаривал.
   В первую очередь Коломиец допросил жильцов коммуналки на Нижнебульварном. Странно: о моих отношениях с Митрохиной Анной Николаевной никто из них, включая Софочку, следствию не сообщил.
   Либо они все-таки дали такие показания, но Коломиец решил от меня скрыть, что ему и это известно. Хотя зачем? Вписывай ревность как мотив преступления – и закрывай следствие.

   Назначенный адвокат Вадим Валентинович Майтов, энергичный молодой человек, производит впечатление добросовестного и педантичного специалиста. На первой встрече несколько раз переспрашивал, собираюсь ли я придерживаться занятой по делу позиции вплоть до суда. Интересовался, буду ли обжаловать какие-нибудь действия следователя – наверняка не обошлось без нарушений. Считает, что защиту следует строить на состоянии аффекта в момент преступления.
   – Но для этого, Александр Григорьевич, придется доказывать, что до состояния аффекта вас довел потерпевший. Третировал, отказывался исполнять ваши справедливые требования. Подумайте. Было такое?
   Пожалуй, только обгрызенные ногти портят приятный образ. И галстук бы ему сменить.

   Мы столкнулись с Оксаной в коридоре следственного управления. Меня привезли на допрос. Оставалось пройти мимо трех кабинетов и встать возле четвертого, чтобы конвойный постучался и спросил разрешения ввести подследственного Топилина, – когда я заметил ее впереди, недалеко от главной лестницы. Она могла и не оглянуться. Пока меня вели, Оксана дошла до лестницы и встала там, положив руку на перила. Но она оглянулась. Конвойный стучался несколько раз, ему не отвечали. Оксана долго на меня смотрела. В ее взгляде не было ненависти. Мне даже показалось, она кивнула мне машинально, здороваясь.
   Похороны ее мужа прошли без меня.
   Не назовись я убийцей Антона, я был бы на этих похоронах. Скорей всего. Если бы спрятал провороненный «Стример». Потому что если бы не спрятал, Литвиновы не пустили бы меня на похороны… Я спрятал бы «Стример». И стер видеозапись. И присутствовал бы на похоронах. Разумеется, в качестве распорядителя. Кому еще поручать распоряжаться похоронами, как не лучшему другу покойного.
   На кладбище я поддерживал бы вдову под локоть, шептал бы слова утешения. Не забывая посматривать за детьми: как они, держатся? Не лучше ли отвести их в сторонку, отослать с Людмилой в машину?
   – Оксана, может, отправить их в машину?
   Все, кто хотел, простились с Антоном – и старший землекоп спрашивает у меня глазами: что, всё, теперь близкие? Я киваю землекопу и, подозвав кого-нибудь к Оксане, ступаю на ковровую дорожку, которой застелена разрытая земля.
   – Близкие могут проститься, – говорит землекоп.
   Я успеваю подумать о Владе: скоро ли его найдут?
   И еще о том, как буду стоять перед Литвиновыми – где будут в этот момент Маша с Володей? как буду смотреть, что буду говорить, после того, как Влада найдут и он даст показания?
   …Сначала я был уверен, что мне каждый день предстоит вспоминать взгляд Оксаны из-под траурного платка – тот, в коридоре следственного управления. Она как будто спрашивала: «Так это все-таки правда?» – и впервые соглашалась поверить: все-таки правда.
   Но про Оксану я вспоминаю редко. И про Володю с Машей.
   И всё больше вскользь.
   Вот так. Как есть.

   Когда позволяет здешний распорядок – в промежутках между чередующимися проверками, прогулками, приемами пищи, я обычно дремлю на шконке. Или гоняю в голове всякий хлам: в соседней камере новенький, скоро и к нам заселят… не забыть взбрызнуть белье средством от вшей… смена сегодня лютая, после отбоя нужно сразу выключить свет…
   Не знаю, нужно ли этому сопротивляться. Пока не сопротивляюсь. Как бы странно ни прозвучало – просто живу, проживаю каждый день так, как он позволяет себя прожить. Если позволяет вырваться из животной сонливости и думать – я думаю о своей женщине, о ее сыне. О маме думаю. Иногда о Зинаиде – теперь я могу думать о ней спокойно. Здесь быстро учишься спокойствию. Оказалось – жизненно важный навык – умение сохранять спокойствие.

   Литвинов-старший добился встречи со мной. Встреча прошла в кабинете следователя. Коломиец оставил нас наедине. Степан Карпович задал несколько вопросов – тех самых, которые задавались мне уже десятки раз. Как всё произошло, почему явился в «Плиту» с травматом, зачем прихватил с собой, отправляясь к пожарному выходу. Я отвечал то же, что отвечаю Коломийцу.
   – Что-то я не припомню за тобой такой нервозности, – сказал Степан Карпович. – Чтобы взять и выстрелить. И где? В помещении собственной фирмы.
   – Пьяный был, Степан Карпович, мы пили всю ночь…
   – Заткнись, – перебил он меня сдавленным голосом. – Не будешь говорить правду, лучше заткнись. Я обещал следователю, что пальцем тебя не трону.
   Степан Карпович поднялся.
   Сунув руки в карманы пиджака, отошел на несколько шагов от стола, за которым мы сидели. Какое-то время постоял ко мне спиной.
   – Ты врешь, – сказал он, не оборачиваясь. – И за это поплатишься отдельно.
   Я молчал, как он и просил.
   – Думаю, вы снова подрались. Кишка у тебя заиграла, вот ты и выстрелил, – ронял он через плечо. – Я тебе обещаю, что сделаю всё, что можно… и чего нельзя. И в тюрьме тебе небо будет с овчинку.
   Он ушел. Мы больше не виделись.

   Моим пребыванием в СИЗО Степан Карпович почему-то не озаботился. Я сначала думал: ждет, пока минует сорок дней со дня смерти Антона. Но сорок дней прошли, а небо с овчинку не настало. Возможно, Степан Карпович решил дождаться результатов расследования. Чтобы исполнить обещанное со спокойной совестью. Следствие, правда, движется необъяснимо медленно, несмотря на то, что затронуты интересы Литвиновых, а подозреваемый полностью признает свою вину.
   Как бы то ни было, пока я живу – грех жаловаться.

   Аня узнала о случившемся из «Вечернего Любореченска». Трагическое происшествие в «Плите» газеты освещали на первых полосах. Вышла на старшего опера СИЗО: его свояченица долгое время работала в «Марфе» бухгалтером.
   Через старшего оперуполномоченного – старшего кума, как их здесь называют, можно многое уладить. Деньги на мой «грев» Аня выручила с продажи квартиры – той самой, возле Дворца пионеров.
   Камеру на троих, одну из лучших в СИЗО: душ, бойлер, «сидячий» унитаз, отгороженный плотной ширмой, – я делю с безобидным Юрой Шумаковым, мелким банковским служащим, обвиняемым по 228-й «наркотической» статье. Третий наш сосед, Гена Терехин – Теря, недавно убыл по этапу. Тот был прожженный. Вторая ходка за тяжкие телесные. Мог вести долгую непринужденную беседу за жизнь на тюрьме и на воле, спрятав за щеку «мойку» – лезвие, вытащенное из одноразовой бритвы.
   Я пробовал. Пристрою и начинаю пересказывать таблицу умножения. Обычно где-то на «пятью пять» во рту солонеет от крови.
   Теря объяснил главное: если кинут в пресс-хату, резать нужно не их, а себя. Тогда есть шанс, что не тронут. Но об этом рано думать. В нашем СИЗО пресс-хат нет.
   Мобильный телефон спрятан под корпусом телевизора. Всего-то два винта ослабить. Но и это я пока не приноровился делать быстро. Попадусь, телефон отберут – здесь это ходовой товар. Придется Анечке передавать мне новый.
   Звонил маме. Надеюсь, она не проговорится об этом Коломийцу, когда тот снова ее вызовет. Я-то предупредил – но Коломиец ушлый. Как назло, поговорить нормально не удалось: только мама взяла себя в руки и перестала плакать, загремели двери в отсек – кого-то привезли. Успел сказать, что не стрелял в Антона умышленно. Что-то я должен был ей сказать.
   Аня познакомилась с мамой и несколько раз ездила к ней домой. Похоже, они нашли общий язык. Передавала мне как-то привет от Зинаиды.
   С Анечкой у нас было уже два свидания. Неофициальных. В официальных следователь Коломиец отказывает и ей, и маме, поскольку это «не отвечает интересам следствия». Для такого рода встреч – в обход интересов следствия – в СИЗО отведен читальный зал с отдельным от библиотеки входом. Пластмассовый журнальный столик, раздвижной диван, вкривь и вкось обтянутый красным бархатом. На стенах знакомые лица в два ряда: Толстой, Достоевский, Пушкин… Не думал, что буду признаваться женщине в любви на виду у всех.
   Только бы получить колонию-поселение. Тогда моя женщина сможет быть рядом.
   Нет счастья вкуснее, чем Анино тело.
   Через девять месяцев, если все пойдет как положено, у нас родится ребенок.

   Вчера от нее пришла эсэмэска. Влад хочет поговорить со мной наедине.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 [40]

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация