А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Не уверен – не умирай! Записки нейрохирурга" (страница 26)

   II

   Утром следующего дня я пришел в реанимацию. После выходных всегда много новых больных. В первом зале ритмично чавкал аппарат искусственной вентиляции легких РО-6. На аппарате – женщина.
   – За что вы, изверги, даму к этому компрессору пристегнули?!
   – Нет свободных дрегеров[31]! Освободится скоро на третьем посту – подключим к нему.
   – А с чем больная? Что-то я историю не вижу.
   – Перелом шейного отдела позвоночника. Мозг – всмятку. Тетраплегия[32]. Сама – не дышит. И в сознании, бедолага!
   Вчера у кладбища машина сбила двух пьяных мужиков. Эта дура погрузила их в свой «лексус» и повезла со свистом в нашу больницу. И у самой больницы врезалась в нашего Гошу на реанимационном «мерседесе»!
   – С Гошей что?
   – А что ему сделается! Он всех их и привез. Говорит, что «лексус» виноват – летел как ненормальный!
   – А где мужики?
   – Одного отпустили из приемного – ушибы мягких тканей. Другой, говорят, – в нейротравме с сотрясением мозга и ушибленной раной волосистой части головы. Кровил, вот дамочка и испугалась. Машину жалко. Говорят, капот в «гармошку», лобовое – вдребезги. Весь салон – в кровище. Восстановлению не подлежит.
   – А хозяйка?
   – Это уже ваши дела! А так – показатели стабильные.
   Принесли историю. На титульном листе я прочитал: «Нетудыхата Олеся Николаевна. 28 лет». В графе «Ближайшие родственники» – прочерк.

   Anamnesis vitae

   Реаниматолог прибежал в приемный покой к умирающему больному. Помочь ничем не смог: не открылся чемоданчик с реанимационными причиндалами – заел замок.

   Первый учитель

   Мне в жизни повезло с начальством. Все оно сначала подряд, а потом через одного страдало алкоголизмом. А у нас ведь как? Все умные, совестливые и болеющие за свою работу люди рано или чуть позже становятся или наркоманами, или, что бывает чаще, – алкоголиками: водка дешевле героина.
   Приперся я к главному врачу больницы, в которую меня распределили по окончании интернатуры.
   Томная секретарша говорит мне:
   – Подождать придется…
   – А долго? Мне сегодня надо еще в облздравотдел забежать….
   – Месяца два. Главный сегодня на специализацию по сексологии в Москву уезжает. Чему они его там могут еще научить? Если поспешите, то сможете застать его или в реанимации, или в патанатомии. Как выйдете от нас – идите прямо по коридору, потом спуститесь на первый этаж. Там у нас – реанимация. А морг – сразу под ними, в цокольном этаже. Очень удобно. Бегите-бегите, а то уедет, и вы без работы останетесь!
   Главного я застал в реанимации. Большой и хмельной, по всей видимости уже не первый день, дядечка в крахмальном халате что-то жарко шептал по очереди «на ушко» двум повисшим на нем с дух сторон молодым врачихам. Увидев меня – приосанился, стряхнул с себя «девочек» и весь обратился во внимание.
   Тут же, в коридорчике, ведущем в реанимацию, я стал рассказывать, кто я, что закончил, как занимался хирургией со второго курса и т. д.
   Главный врач слушал меня с неподдельным вниманием. Казалось, что он впитывает каждое мое слово…
   Изложив все, что хотел, я стал ожидать радостных вопросов типа:
   «Надо же, вы – и к нам?! Какими судьбами?! Где же вы до сих пор были?!»
   Но главный задал мне только один вопрос. Все так же проникновенно глядя мне в глаза, он спросил:
   – А почему вы без сменной обуви?
   Потом откашлялся и рявкнул:
   – Чтобы это было в последний раз! Идите в общую хирургию к Кацу. Скажите, что от меня. Если он решит вас брать – возьмем. Не понравитесь – ищите другую работу!
   – Но меня к вам распределили…
   – Доктор, у вас со слухом плохо? Вперед – с песнями!
   Каца я нашел в сестринской комнате отделения общей хирургии. Он сидел откинувшись на стуле, а перед ним по стойке «смирно» стояла заплаканная медсестра.
   Кац был похож на орангутанга: рыжий, лысоватый. Большие руки, покрытые шерстью, – лежали на круглом животе, обтянутом белым «фронтовым» халатом.
   Сестра скороговоркой лепетала сквозь рыдания:
   – Сколько раз тебе говорить! Если баба толстая, то на хуй ты мне фарабефы суешь! Сразу давай четырехзубые крючки или печеночное зеркало…
   Орангутанг привстал:
   – Что ты несешь?!
   – Вы же говорили, чтобы за вами все слово в слово записывали! Вы так учили Наташу, когда вчера холецистэктомию бабке Свиридовой делали, а я – записывала!
   До сих пор жалею, что не выпросил у молодых операционных сестер эти тетради, куда они записывали «лекции» Каца! Можно было бы издать как книгу типа: «Краткое руководство для операционных сестер, написанное ими самими».
   Я объяснил «орангутангу», кто я есть такой и зачем пришел.
   В ординаторской меня переодели, дали сменку и прикрепили к дежуранту – меланхоличному красавцу Николаю Ивановичу.
   Кац меня напутствовал:
   – Везде ходи за ним! Пойдет в сортир – и ты туда же! Потом расскажешь, что он там делал.
   В последующие два месяца вся моя хирургическая деятельность заключалась в наблюдении за чужой работой. Кац так описал мою дальнейшую судьбу:
   – Пять лет будешь смотреть, как работают другие, потом пять лет мы будем наблюдать за тобой. Справишься – станешь хирургом!
   Кац ничему не учил. Только спрашивал:
   – С чем больной? Панкреатит? Капать ему собираешься? Хорошо. Тогда чего и сколько? Не думать, а знать надо! Хорошо. Этого ты не знаешь. Напиши мне в столбик, как и сколько воды теряет человек в сутки и как это зависит от температуры тела.
   Понятно! Какой, на хер, смысл спрашивать с тебя знания патологии, если ты нормальную физиологию не знаешь! Очень нехорошо!
   Ушел, хлопнув дверью ординаторской. Он и в спокойном состоянии напоминал кипящий чайник, а уж когда злился – все клапаны и заслоны сносило напрочь!
   Как только он ушел, все присутствующие при разговоре коллеги стали меня учить уму-разуму:
   – Ерунда все это! Он через минуту уже перестает злиться. Но ты эту тему – почитай! Обязательно дня через два опять спросит, и, если не ответишь, вот тогда – беда! Скажет: «Э! Братец ты мой! Так ты не только не врач, ты им, оказывается, и быть не хочешь!» Полгода потом в операционную ходить не будешь!
   В самом деле, вскоре Кац опять завел со мной речь о потерях жидкости человеком. Я был во всеоружии, и мои ответы его удовлетворили. Ну а так как вопросов он задавал много, то приходилось все время читать, запоминать, спрашивать и учить. Не получив верного ответа, он всегда дня через два-три задавал тот же вопрос. Не забывал никогда!
   То, что Кац алкоголик, я узнал очень скоро. Однажды он не пришел на работу. «Бразды» тут же перешли к его верному «оруженосцу» Стасу. Все ходили хмурые и сдержанные.
   Дней через десять, утром, проходя по больничному коридору, я услышал из-за дверей кабинета Каца рычание, переходящее в вой… Рычание это перемежалось отборным матом. Из дверей кабинета выскочила процедурная сестра со штативом для капельницы и лотком, наполненным шприцами и окровавленными марлевыми шариками.
   И этим же днем, в «тихий час», когда в коридорах не стало больных, я уже помогал вывозить из кабинета Каца, привязанного к каталке черными «вязками» и одурманенного лошадиными дозами реланиума и оксибутирата. Мы погрузили его в медицинский «уазик», и он отбыл в сопровождении того же верного Стаса в психиатрическую больницу.
   Оказалось, что сюжет был всегда одним и тем же. Кац, среди полного благополучия, неожиданно напивался и входил в алкогольный штопор: начинал пить по кабакам, пивнухам и подворотням с неведомыми «друзьями». За неделю он допивался до психоза. Доброхоты доставляли его домой или, что было чаще, – в нашу больницу. Его отмывали, вводили седативные, «откапывали» и, как в дом родной, отвозили в психушку.
   Через месяц Кац, посвежевший и радостный, возвращался в строй. Меня всегда поражало, что ни грамма смущения, растерянности он по возвращении не проявлял. Казалось, что вернулся он не из дурдома, а из круиза по Черноморскому побережью Кавказа. Тут же выяснялось, что в его отсутствие все пришло в запустение и негодность.
   – С вами и не выпьешь уже! – говорил наш заведующий, учиняя очередной разгон.
   Администрация прощала ему всё. Мы, подчиненные, – его просто любили. Спросите – почему, и я не смогу вам ответить.
   Однажды в городском автобусе я случайно услышал разговор двух подвыпивших мужиков:
   – Тебя кто лечил? – вопрошал своего друга поддатый мореман. – Кто? Не знаю такого! У нас в области – только два настоящих хирурга – Баяндин и Кац!
   Похоже, что и все остальные: врачи нашей больницы, больные, администрация и руководство облздравотдела – придерживались такого же мнения. И в самом деле – Кац легко разбирался в самых запутанных диагностических случаях, умел организовать работу и стремительно и счастливо оперировал.
   Оперировал он некрасиво. Манипулировал грубовато, спешил, гемостаз проводил не тщательно, и в рану постоянно подкравливало. Словом, неэстетичное это было зрелище – операции в исполнении Каца! Но больные – выздоравливали. Послеоперационный период протекал у них удивительно легко. Осложнений – не бывало.
   Оборвалось все внезапно. Кац умер. Многие объясняли его смерть тем, что Кац бросил пить и почти год обходился без спиртного.
   «Не мог он смотреть на все наше говно трезвыми глазами», – объясняли доброхоты.

   Anamnesis vitae

   Это сейчас я – нейрохирург, а начинал как хирург весьма общий в большой районной больнице. Свою первую резекцию желудка я делал более четырех часов. Этот мой пациент чудесным образом выжил, исцелился и вскоре умер: в пьяном виде он выпал из окна своей квартиры. Я как раз дежурил, и тут звонит травматолог из приемного покоя и говорит:
   – Тут вашего бывшего больного привезли. Живот посмотрите. Как бы внутрибрюшное кровотечение не пропустить.
   На каталке – тот самый больной, которого я подверг резекции. Исковерканный, окровавленный. Но в сознании. Говорить не может: в груди у него клокочет и кровавые пузыри на губах. При этом смотрит на меня восторженно и с уверенностью в том, что я-то его точно спасу. Не впервой, мол.

   Встреча в ночном магазине

   Интересно, дали ли Сталинскую премию художнику, написавшему этикетку «Московской особой водки»? Не за эту, с сусальным золотом и кособоким шрифтом, а за ту, бело-зеленую с черными буквами. Дали, наверно, но – секретную, как академику Сахарову за водородную бомбу.
   Взял литр «Русского леса». Обидно, конечно, что эта водка – немецкая, но как пьется!
   Опухшая от бессонницы кассирша говорит:
   – Когда ж вы, мужчина, уже напьетесь?! Как она в вас только лезет…
   В самом деле: я сам в себе не помещаюсь, а тут еще такое… Ладно! Блевану за углом – откроются скрытые резервы. Отпуск – имею право. Хотя – при чем тут отпуск?
   И тут берет меня за локоть женщина лет сорока в роскошной шубе…
   Мы – страна соболей, куниц и водки… Ну и нефти чуть-чуть.
   А что имеем? Водка из Германии. Бензин – дорожает. Вот эта шуба, что на тетке, к бабке не ходи – шита в Греции. Зачем, собственно, грекам шубы? Грекам подобают туники и сандалии на босу ногу. И пить вино на берегу Эгейского моря. Глотнет грек вина из фиала, съест виноградину, засмеется, умоется морской водой… Поэтому они все – Аристофаны и Эпикуры. А посади этого Эпикура на берег нашей речки Говнотечки!
   Замнем для ясности…
   Женщина эта, в греческой шубе, мне и говорит:
   – П. К.! Вы меня помните?
   Я себя плохо помню по утрам…
   – Извините, – говорю, – не помню…
   – Наташу К. помните? Я ее мама.
   Конечно, я помню Наташу К.!
   Вот выздоровевших больных – никогда не помню. Ну выздоровел и выздоровел. Для этого к нам и поступал.
   Умерших помню всегда. Наташа К. – умерла.
   Мне ее оперировать ох как не хотелось!
   Я тогда совсем недавно приехал в этот среднерусский город по направлению родного министерства. Поручили мне открыть в одной из больниц нейрохирургическое отделение.
   – Поезжайте-поезжайте, – сказал мне медицинский чин, ныне посаженный за мошенничество. – Откроете там отделение, наладите года за три работу. Вам же самому это интересно! Я же вижу! А мы со своей стороны вам поможем – квартира, особые условия оплаты, премии…
   Поехал. Стали открывать отделение: ремонт, перепланировка, закупки операционных столов, инструментария, коек, обучение персонала… От кровотечения из язвы желудка чуть не помер.
   А когда все деньги, выделенные под это дело, были тщательно разворованы, мне сказали:
   – Всё! С понедельника работаете как полноценное отделение! Приказ подписан.
   И тут же привезли эту Наташу К. – умирающую девочку четырех лет от роду. Ее доблестно и безуспешно лечили детские неврологи церебролизином пополам с ноотропилом. И только когда девочка стала умирать, неврологи сделали МРТ головного мозга, нашли опухоль мозжечка и, сказав «Надо же!», направили с глаз долой к новоприобретенным нейрохирургам в лице меня и трех раздолбаев, еще полгода назад работавших травматологами и хирургами.
   Наташа умирала. Опухоль занимала оба полушария мозжечка и деформировала ствол головного мозга. Куда-то ее переправлять – не довезем. Паллиативного варианта не было – поздно.
   С другой стороны – опухолей таких я оперировал немало. Взяли Наташку на стол и с помощью нашего очень еще несовершенного набора инструментов и без должной оптики – удалили опухоль. Мой ныне покойный Первый Заведующий говаривал: «Если умеешь и очень надо – то и перочинным ножом прооперируешь!»
   После операции девочка резко пошла на поправку: еще и швы не сняли, а она уже свободно ходила, головные боли – исчезли. Хорошо лопала, набирала вес и улыбалась при виде докторов. У детей всегда так: если операция удачна и по делу сделана, то улучшения идут очень быстро. (И так же быстро, лавинообразно наступают ухудшения среди, казалось бы, полного благополучия.)
   Но нет счастья в жизни, а в нейрохирургии его еще меньше: опухоль оказалась медуллобластомой. Это, чаще всего, не диагноз, а приговор.
   Каждый раз, прооперировав такого ребенка, пытаемся донести до мамаш, что дело худо. Объясняем, что надо будет проводить многократные облучения, химиотерапию, и все это только для того, чтобы продлить ребенку жизнь.
   Рано или поздно (всегда – рано!) наступает смерть. Но мамаши, видя волшебные улучшения в состоянии ребенка после операции, пребывают в эйфории и такие вести воспринимают плохо. Они полны надежд и планов. Часто – дурацких: возят детей в Египет и Крым «позагорать», поят витуридом[33], БАДами «Тянь-Ши» и так далее.
   Выписали мы Наташу и направили на лучевую терапию. Через день звонят мне из этой самой терапии и возмущенно выговаривают в трубку:
   – Вы с какой целью направили к нам ребенка после удаления раковой опухоли головного мозга?
   – ???!!!
   Ну не бывает «рака мозга»!
   Взял машину, поехал к этим «специалистам». Встречает меня заведующая этими лучами: этакая Жизель в полупрозрачном, как ночнушка, медицинском халате. На шейке с голубой жилкой – какие-то кружева.
   «Жизель» мне говорит:
   – Как мы должны это облучать? Вы себе представляете?
   Памятуя, что человек я здесь новый, не матерюсь ни разу, а вежливо говорю:
   – Призовите своих физиков. Они проведут расчеты, напишут программу, рассчитают дозы… Всё как обычно…
   – Что это вдруг – физики! Мы их ставки сами разрабатываем. Вы лучше нарисуйте нам крест на голове. Туда и будем облучать…
   – Как это – «нарисовать»?
   – Да хоть зеленкой!
   Направили мы Наташу на облучение в Москву. После всех этапов терапии производила она впечатление совершенно здорового ребенка. Только правый глаз слегка косил. Какое-то время мы наблюдали за Наташей, а потом родители перестали привозить ее в назначенное для осмотра время.
   Ровно через два года после операции ее по «санитарной авиации» доставили к нам из районного городка, где она и жила. Помочь ей было уже невозможно: кома, нарушение дыхания. При томографии нашли рецидивирующую опухоль, бо́льших, чем до операции, размеров и без четких границ. Смысла в повторном вмешательстве – не было. Поместили ее в реанимацию. А через два дня ночью позвонил мне домой реаниматолог:
   – Наташа К. – умерла. Мы ее вывезли в коридор, а мать похитила труп! Отец на легковушке ждал их у больницы. Погрузились и уехали. Это охрана нам сообщила. Что же нам теперь к каждому трупу часового ставить? Вы это, как их найдете, скажите, чтобы простыни вернули… Две. А то сестра-хозяйка меня со свету сживет.
* * *
   И вот в три часа ночи, в круглосуточном супермаркете, с литровой бутылкой водки в корзине, я встречаю маму умершей шесть лет назад Наташи.
   – Вы уж извините меня, что тогда забрала Наташу без вашего ведома. Сама не понимала, что творила. Сейчас я думаю, что не надо было ее в больницу везти. Умерла бы дома, рядом с папой и мамой. А то реанимация… Ужас! Меня пустили туда один раз ночью. Ее там и не видно было за трубками, проводами, аппаратами. На глазах – мокрые марлевые шарики. Спрашиваю: «Зачем?» Говорят, чтобы глаза не высыхали… Уж так я жалею, что обратились к вам тогда!
   Знаете, я очень рада, что мы ее забрали. Я в машине ее одела в обычную одежду, причесала. Всю дорогу разговаривала с ней… Почему-то сейчас на сердце легче делается, когда вспоминаю ту дорогу.
   Нас километров за пятьдесят от дома гаишник остановил. Решил, что Витя (это мой муж, помните?) пьяный. Потом Наташу увидел, спросил, куда ехать, сел в свою машину, включил мигалку, и мы так за ним до дома потихоньку и добрались. А мог ведь и задержать. Шутка ли – труп в машине. Документов о смерти – нет. Есть ведь хорошие люди!
   Если бы я знала, как все обернется, то не дала бы операцию делать. Такие это были мучения: операция, химия, облучение! Вон моя мама умерла у меня на руках. Никому ее не отдавала. Она отмучилась, и мы – с нею отмучились. Поверите ли, теперь, как вспомню мамину смерть – на душе светлеет! Отпустила она меня. А с Наташей – всё по-другому. Сколько лет прошло, а только тяжелее делается. Я теперь одна. Витя загулял. Нашел себе женщину и с ней живет…
   В огромном пустом супермаркете голос женщины звучал излишне громко. Сонные кассирши с интересом прислушивались. Я кивал, соглашался. Не имело смысла напоминать ей обо всех обстоятельствах лечения ее дочери.
   А вот насчет того, что с умирающими родственниками надо быть до конца, – абсолютная правда. Люди, которые пережили все муки вместе с умирающим родственником, видели его последний вздох, сами закрыли глаза, гораздо быстрее приходят в себя от горя. Гораздо быстрее тоска утраты сменяется светлой грустью по ушедшему.
   Дал я Наташиной маме свой телефон, сказали мы друг другу на прощание несколько обязательных в таких случаях фраз и разошлись.
   Потом задумался: я – ладно, за водкой пришел, чтобы до утра дотянуть. А что покупает в круглосуточном магазине в три часа ночи обуянная горем женщина в дорогой шубе? Ей ведь не до утра, до смерти надо доживать.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 [26] 27 28 29 30 31 32 33

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация