А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Он летает под аплодисменты" (страница 11)

   Глава III
   Басби летает и приземляется

   Аэродром, где властвовал добродушный Антон Павлович, давно подманивал Басби. Полосатыми колпачками, что весело развивались на флагштоках; кутерьмой, всегда царившей вокруг аэролетного семейства; задумчивым видом авиамехаников, которые бродили по ангару, перебрасываясь одним им понятными репликами. Он еще только подкатывал к взлетному полю, издали видел механических «страусов», что важно стояли на галечной тверди, покрытой мягким, шелковым на ощупь песком, а его уже охватывало безудержное веселье особого рода, как будто вынырнувшее из сна, где нет силы тяжести и возможны любые трюки.
   Сегодня, подъезжая к полю, он с улыбкой подумал, что услышал об этом модном увлечении совсем недавно – всего каких-нибудь три месяца назад. Он хорошо помнил тот вечер в «Безрукой Клементине», излюбленном месте ночных встреч киношной братии. Они сидели перед маленькой эстрадкой, на которой готовилась к выступлению знаменитая уругвайская джаз-банда «Хромая синкопа», – Басби и его бесчисленные приятели, которыми он оброс после премьеры мюзикла: всем хотелось похлопать по плечу новоиспеченную знаменитость, и общительный Басби каждому открывал объятья. Вальяжно развалившись на стуле, барственный крупнотелый Алекс Назимов – недавнее приобретение «Нового Парадиза» на роли восточных любовников – чертил вилкой на скатерти замысловатые загогулины и приговаривал, блестя черными маслянистыми глазами, похожими на нефтяные лужицы:
   – …лег на правое крыло… штурвал на себя… пошел на бреющем…
   – О чем вы, дружище? Я не понимаю ни слова, – спросил заинтригованный Басби.
   Назимов картинно-изумленно вскинул бархатные брови.
   – Не хотите же вы сказать, старина, что не летаете?
   – Ну, почему же… – неопределенно отозвался Басби. – Летал когда-то. В детстве.
   – В детстве? – брови Назимова полезли еще выше. – Но на чем? Ведь тогда не было летательных аппаратов!
   – А воздушный шар? А трапеция? Чем вам не аппараты?
   Назимов расхохотался, обнажив большие ровные зубы, покрытые искусственной эмалью.
   – Аэропланы, дружище, аэропланы! Мы летаем на аэропланах!
   – Это что, экскурсии такие? В заповедные места? По билетам? С летчиком? – Басби был озадачен.
   – Да мы сами летчики! – раздались два голоса, высокий визгливый и низкий трубный.
   К столику подошла забавная парочка: высоченный пузатый великан с круглыми красными лоснящимися щеками, похожий на хорошо начищенную тубу, и крошечный тощий человечек с мятым темным личиком, напоминающий обгорелую спичку. Рудольфино и Валентино – комический дуэт. Скетчи с их участием прессовались в серии, которые демонстрировались перед основной фильмой в качестве острой закуски, разжигающей аппетит, и вызывали гомерический хохот у всей Российской империи. Одетые всегда в одинаковые клетчатые костюмы, Рудольфино и Валентино и в жизни вечно балагурили и разыгрывали на потеху публике забавные сценки.
   – Потому… потому что мы пилоты… – прогудел громадный Рудольфино, схватил Валентино и, будто пропеллер, завертел в своих лапищах.
   – Небо наш… небо наш родимый дом… – провизжал Валентино, опустившись на землю, отер пот с лица и продолжил: – Не представляете, господа, давеча совершали полет, так мой бутуз, – он указал на Рудольфино, – уселся на место первого пилота и чуть не погубил все дело. Центр тяжести сместился туда, где сидела тяжесть, авиалет, изволите видеть, перекосило прямо в воздухе, и мы почти пропахали носом землю. Пришлось выкидывать нашего друга вместо балласта с парашютом. Я же…
   – Взлетел вверх, ибо сам невесом! – подхватил Рудольфино.
   Выяснилось, что владелец авиахозяйства, добрейший Антон Павлович, сдавал желающим в аренду летательные аппараты для совершения самостоятельных любительских полетов. За не очень высокую плату летчики обучали господ пилотированию. Страсть к воздушным экзерсисам овладела Ялтой не так давно, поэтому Басби, поглощенный театром, ничего не знал об этом поголовном увлечении. И, натурально, загорелся.
   Поскольку на гонорар слезливый директор театра Алексей Никитич не поскупился, были взяты уроки пилотирования. Насупленный юноша в кожаном шлеме объяснял про штурвал, про линию горизонта, тремор крыльев и биенье моторного сердца и стрелочек на приборной панели. Через неделю Басби уже летал один. Ему казалось, что самолетик, с которым он ощущал себя единым целым, – это громадный язык, который слизывает то сиреневую хвойную поросль гор, то блистающее море, то сахарные кубики ялтинских домов. Получив еще несколько уроков, он научился делать довольно рискованные пируэты и наконец понял, что пленило его на самом деле. Конечно, это барахтанье в воздухе суть продолжение искрометных полетов малыша Визга вдоль сцены – и поперек. Папаша Визг придумал мальчонке отличный номер, когда тот едва до горшка доставал, как говорили папашины дружки – Кривой Пупс, клоун, и гример Леха Беспечный. Летающая подушка. Точнее – Малютка, летающий на Подушке. Папаша сконструировал плетеную сетку из прочной тесьмы и замаскировал ее наволочкой и пухом. Пацан выходил на сцену, таща за собой подушку и одеяло. Потом выскакивала мамаша и укладывала его спать, пела колыбельную, а как только на сцене гас свет, малыш вскакивал – шлеп! – давал тумака своей подушке и вдруг подскакивал вверх. Бумс! – и подлетал еще выше. Зал охал, а малютка входил в раж и скакал, как заяц, – на два метра, на три, на пять. Невидимая сетка пружинила и подкидывала его все выше и выше. Для пущей важности из-под подушки начинали лететь перья. В этот момент на сцене снова появлялась разъяренная мамаша и пыталась поймать неуемное дитя простыней. А иной раз летучего малыша Визга выносило со сцены в зал – однажды он чуть не расквасил нос о деревянный стул, на котором раскачивался верзила, подтрунивавший над мамулей Визг. А точнее – над ее любимыми серебряными Пукающими каблуками. Поднялся гвалт, драка перекинулась на сцену, и обидчика в конце концов выдворили из зала. Как ни странно, малыш Басби всегда отделывался легким удивлением – трюк со швырянием сынишки старший Визг проделывал с тех пор, как малютке исполнилось года три. И мускулы Басби с младенчества обрели удивительную мобильность – он шлепался, вляпывался, врезался, рушился, в сущности, без последствий: даже синяки редко появлялись.
   Наклоняя крыло серебристого «Велимира Хлебникова» и скользя над верхушками изумрудных гор, он вспомнил свой самый знаменитый полет. Это было в те времена, когда папаша Визг придумал для подросшего сынишки еще одно приспособление – трапецию, которая крепилась на специальной штанге над сценой или на крючке под люстрой. Усевшись на обтянутый тканью деревянный треугольник, привязанный к корабельному канату, «малютка-снаряд» путешествовал над зрительным залом, то одаривая малышню яблоками, то срывая шляпки с модниц – и возвращая их на обратном пути. Шелковая блузочка его трепетала, как парус, а ярко-рыжие башмаки прямо в воздухе выделывали танцевальные па. Красота! И вот в каком-то новеньком театре – то ли над Уральскими горами, то ли над Кавказскими – летел он над зрительным залом, засмотрелся на пухлые вишни, украшавшие одну из нарядных шляпок, прицелился плюнуть в сверкающую лысину рядом и… вдруг к нему стремительно стала приближаться курносая физиономия гипсового ангелочка, что ухмылялся с лепнины балкона первого яруса. Носы двух ангелочков столкнулись и, ухватившись за гипсовые уши, малыш Басби повис, размахивая ногами в тех самых начищенных штиблетах. Мамаша Визг в тот день чуть не оставила сцену и долго не могла простить папаше Визгу замаха, с которым тот запустил малыша в полет. Вранье про то, что трюк был отрепетирован, вызвал у нее приступ рыданий, в котором участвовали и ее собственные слезы, и брызги из резиновых пипеток, вшитых в «плечики» платья: старина Визг крепко обнял жену и случайно нажал на пипетки. Их брак оказался на волоске.
   Басби захохотал и взял круто влево, повторяя дугу того давнего полета, а когда руль перестал слушаться, брови его иронично поднялись, будто рядом находился невидимый спутник, который захватил управление и с которым Басби предполагал поспорить. Секунда – и звук двигателя стих. Солнечный зайчик блеснул на приборной панели. Аэролет на секунду застыл в воздухе и плавно, поблескивая крыльями и стеклышками окон – словно расплываясь в улыбке, – стал планировать вниз. Басби потянул на себя штурвал и выправил нос. Море далеко, а пушистая поросль на склонах гор, может быть, будет столь любезна, что смягчит удар? В густоте лиственниц, можжевельника, кизила и прочего крымского многоцветья вырисовывалось чье-то лицо, но не ангелочка на этот раз, а чудовища – пирамидальным кипарисом выскочил нос, кусты боярышника казались выпученными глазами, расселина на склоне – беззубым ртом. Ближе… ближе… Басби успел присвистнуть напоследок и – удар! И сразу – тишина. Звуки перестали быть слышны, но стали видимыми. Треск обшивки, лязг рушащихся крыльев, сопровождающие сокрушительное падение, разлетались в разные стороны вихрем листьев. Визгом поднялся столб прошлогодних сосновых иголок. Басби оглушило. Он заметил, что над местом крушения озадаченно висят облака. Кажется, будто они озираются и вот-вот будут просить подмоги. Однако налетел шквалистый ветер и разогнал единственных свидетелей. Басби потерял сознание. Проваливаясь во мрак, он видел, как папаша Визг кубарем катится со сцены, но ноги его (в вечно измятых штанах с пузырями на коленках и длинноносых ботинках) цепляются за будку суфлера и вытягиваются вдоль прохода по центру зрительного зала на манер ковровой дорожки. На этом – чернота.
   Басби так никогда и не узнал, что именно в этот день, под вечер, на вокзале небольшого горного селения Бакуриани, откуда можно на узкоколейке доехать до Тифлиса, появился Велимир Хлебников, два года как считавшийся пропавшим. «Заблудился в горах? Упал в расселину?» – газеты пестрели разными предположениями. Оказывается, Хлебников застрял в горской школе, в селении Линави, решив преподавать курс придуманного им «нового почти русского языка». А еще занимался основами телесной практики под руководством поджарой немочки, которую неверные карты и судьба храброй исследовательницы кавказских наречий занесли к снежным вершинами. По весне брюнетка со вздернутым носом отбыла в Берлин, и поэту стало скучно в деревянной школе, продуваемой всеми ветрами.
   Настоящий Хлебников вернулся к людям, а «Велимир Хлебников» в виде авиетки развалился на куски: в можжевеловый куст вонзился кусок крыла, обшивка с буквами «Х», «Л» и «Е» рухнула на нежные ростки эдельвейсов, а «ВЕЛ» упал в заросли папоротника. Рука Басби не отпускала руля, отвалившегося от приборной панели.

   …Женечка Ландо, Максимилиан Чебышев, Вяцловский и Бумблис познакомились в Московском университете. Вяцловский и Бумблис учились на физико-математическом, там же и Женечка, но занималась пока исключительно математикой. А ее сводный брат – Макс – вышел уже в главные специалисты в области физики атмосфер. И на ялтинской научной метеорологической станции (главные павильоны которой были построены по эскизам Федора Шехтеля) был, собственно говоря, главным. «Малышня», как звал он сестру и ее приятелей, в этом году сидела на станции несколько месяцев: занимались каждый своими разработками, то и дело мотались в Харьков, где располагался известный на всю Империю научный центр. А также чаровали курортный городок набегами на холеные улочки – были известны как «теоретики», которые знакомы со всеми заезжими модными композиторами, режиссерами, писателями. Компания «теоретиков» то разрасталась, то сужалась – в зависимости от гостей, клубившихся в коридорах и на балкончиках станции. Попасть на станцию считалось редкостной удачей.
   Максимилиан Всеволодович, для своих – Макс – и в шесть, и в тридцать шесть выглядел представительным толстяком, который поворачивал Вселенную в нужную ему сторону одним движением пухлого указательного пальца. Не прекращая переписку с Нильсом Бором (в свое время он стажировался у него), он успевал готовить обильные трапезы для обитателей станции, писать сценарии капустников, заниматься заказом новых клавиш для фортепиано и прочая, прочая, прочая. К тому же радиофицировал станцию, и теперь изо дня в день по местной сети шел детективный сериал: Женечку снаряжали на Луну, Макс находился в отношениях с Изотермической Линией, Вяцловский пытался соблазнить официантку из кафе-мороженого, а Бумблис искал свои очки.
   Между тем Вяцловский, кудрявый дылда, с утра ушел в горы. Преодолевая склоны и расщелины, он бубнил себе под нос формулы, останавливался, доставал листок бумаги, чертил на нем карандашом закорючки, комкая, возвращал черновик в карман и шел дальше. Устав, он переключился на каталогизирование травы под ногами: валериана, василек, верблюдка лоснящаяся… Вглядевшись в кустарник с ярко-бурой корой и чахлым желтым цветком, он запнулся. Остановился. Это?.. это?.. мысль забуксовала. «Волчеягодник!» – победно пробормотал он, и в этот момент нечто вцепилось в его щиколотку. Вяцловский не сразу понял, в чем дело – что мешает ему двигаться дальше. «Тимелея воробьиная?» – переспросил ученый сам себя, опустил глаза и увидел, что за ногу его цепко держит рука. Он раздвинул кусты и обнаружил, что рука имеет продолжение в виде тела.
   – Это не волчеягодник, – с уверенностью произнес Вяцловский, приглядываясь к тому, что лежало у него под ногами. Видимых повреждений на теле заметно не было. Отцепившись от руки, что держала его за штанину, Вяцловский осторожно потыкал лежащего палкой, которую использовал вместо альпенштока, и даже чуть приподнял, чтобы взглянуть на землю под телом. Но и там ничего ужасного не обнаружилось. Он внимательно рассмотрел штурвал, который авиатор сжимал другой рукой. Огляделся вокруг, заметил обломки биплана. – Хомо сапиенс, – наконец констатировал Вяцловский. – Эк тебя… Ну, давай…
   Он отстегнул аккуратную фляжечку, что висела у него сбоку на ремне, отвернул крышечку, оказавшуюся стаканчиком, плеснул в нее и наклонился к бедолаге, простертому на земле. Но из стаканчика в рот потерпевшего было заливать неудобно, поэтому содержимое стаканчика Вяцловский определил в рот себе, а уже из фляжечки, оттянув податливую челюсть, щедро плеснул в рот Басби. К удивлению ученого, тот вполне уверенно сглотнул, однако в себя не пришел.
   Вяцловский раздосадованно крякнул, привстав, прикинул расстояние до метеостанции, но потом все-таки взвалил на плечо нетяжелое тело, одна рука которого продолжала крепко стискивать штурвал от «Хлебникова».
   Его приближение заметили. Женечка – первая. Она-то и позвала остальных. Максимилиан и Бумблис вышли на крыльцо. Максимилиан с биноклем.
   – Вы не поверите, коллеги, – сообщил он, прильнув, что называется, к окулярам. Максимилиан вообще очень многое делал в соответствии с литературными штампами. И это у него невероятно ловко получалось. К примеру, чай он не пил, а, предложив «испить», именно что испивал. Всплескивал руками. Затравленно озирался. Даже морщинки (когда он поворачивался к миру своей солнечной стороной), «как добрые лучики освещали его задумчивое лицо». – Вы не поверите, коллеги. Наш друг несет нам к обеду вовсе не снедь, добытую в горах, а еще одного едока. Мы же не каннибалы.
   Бумблис сделал попытку ринуться навстречу в смысле подмоги, но Максимилиан остановил его:
   – Куда? Не видишь, человек подвиг совершает, спасает себе подобного. Пусть спасет, тогда и суетиться начнем.
   – Так, может, ему тяжело?
   – Было бы тяжело, волочил бы за ноги. А так – идет, красивый, не шатается. Герой! Олимпиец! Не девушку ли несет, а то уж как-то слишком картинно вышагивает.
   – Дай посмотреть, – Женечка отобрала у брата бинокль. – А что это в руке у спасаемого?
   – Сейчас спасающий подойдет, рассмотрим.
   Вяцловский и не ждал, что кто-то бросится ему помогать, поэтому, подходя, произнес заготовленную фразу:
   – Смотрите, какую я красоту для своего гербария нашел.
   – Любой ботаник съел бы свой микроскоп, лишь бы заполучить такое в свою коллекцию. А просто места знать надо, – Бумблис попытался разжать пальцы Басби, чтобы отобрать у него штурвал, но тот не отпускал. – Такие около взлетных полос водятся.
   Женечка наклонилась над потерпевшим.
   – Да он пьяный у тебя! – с некоторым негодованием воскликнула она. – Коньяк «Апшерон», не менее пяти лет выдержки.
   – Семь, – поправил Вяцловский. – Это я его хотел в чувство привести.
   – А он ничего. Молодец, что притащил.
   Женечка, кокетливо поправив волосы, поворачивала лицо Басби, взяв его за нос.
   – Заканчивайте дискуссию, – строго распорядился Максимилиан. – Несите объект в дискуссионную.
   Каждое помещение на станции имело свое обозначение. Тарелочная, подушечная, микроскопная… До приезда Максимилиана дискуссионная представляла собой гостиную. Туда Басби и занесли. Положили на диван. Сами ученые встали напротив, рассматривая объект и готовя свои замечания и предложения. Женечка привычно раскрыла блокнот и уже вертела в пальчиках карандашик. Бумблис сосредоточенно протирал очки замшевой тряпочкой. Максимилиан, сложив руки на груди, поджимал губы. Вяцловский барабанил пальцами по столу, понимая, что начнут с него.
   – Итак, – чуть пожевав губами, произнес наконец Максимилиан. – Слово имеет господин Вяцловский. Он, так сказать, обнаружил проблему, ему и быть сегодня первым докладчиком. Прошу вас.
   – Так… Определенно – авиатор. Перемещался от облака к облаку в низких слоях атмосферы на летательном аппарате тяжелее воздуха. В результате технической неисправности или ошибки рулевого… Впрочем, я не исключаю и резкого климатического…
   – Перестаньте чушь пороть, – взвился Бумблис. – Пока вы там по горам шляетесь и тактические запасы коньяка «Апшерон» семилетней, на минуточку, выдержки трескаете в эгоистической обособленности от более ценных членов экспедиции, мы за погодой наблюдаем и никаких таких «резких климатических»…
   – Господа, господа, ближе к делу, – всплеснул руками Максимилиан. – Господин Вяцловский, продолжайте.
   – Да я, собственно… Врача вызвать. А пока аперитивчик принять, а то что-то все утро на нервах.
   – Объявляю перерыв, – провозгласил Максимилиан и громко хлопнул в ладоши. – Бумблис, разливайте.
   Все сразу зашевелились, сами собой на стол прыснули рюмки, Женечка внесла небольшое блюдо с «пти кейк», задвигались стулья, Бумблис взял в руки графин с притертой пробкой, вынул ее и нацелился разливать. В дискуссионной повисла благоговейная тишина. Можно было расслышать, как маслянистая жидкость с нежным плеском переливается из графина в бокалы.
   Именно этот звук, ласкающий слух, щекочущий нервы, поднимающий откуда-то снизу сладкую, расширяющуюся волну, напоминающую облако, которое затейливо вошло в рифму с теми, что спровоцировали аварию, и решил дело. Басби открыл глаза.
   – Где это я? – ясным голосом спросил он.
   – Евгения, принеси еще бокал, – ровным обиходным тоном попросил Максимилиан. – Как вас величать, любезнейший? А то как-то неловко.
   – Я – малыш Визг, – несколько неуверенно ответил Басби. – Я летаю под аплодисменты.
   – Мы польщены, – слегка поклонившись, произнес Максималиан. – Прошу к столу.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [11] 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация