А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Побеседуем" (страница 1)

   Владимир Дэс
   Побеседуем

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)
   Этот магнитофон мы, сложившись, купили в комиссионке, когда были еще студентами.
   Он уже тогда был очень старым.
   Кое-кто из моих приятелей даже предполагал, что создал это чудо техники сам прародитель звукозаписи Томас Альва Эдисон.
   К тому же он не работал в обычном смысле этого слова.
   Он хрипел и сопел, но от него никак было не добиться необходимого нашим здоровым телам заряда энергии в виде модной музыки.
   Я в то время серьезно увлекался радиотехникой и смело взялся за ремонт этого пережитка прошлого.
   Я вскрыл его. Отвинтил четыре шурупа. Снял пожелтевшую пластмассовую крышку. Плата была еще паяная – вывод диода к ножке триода, – а не печатная с медными дорожками.
   «Какая древность», – подумал я тогда.
   Почистил внутренности. Подпаял там, где, как мне показалось, отошли контакты. И вернул крышку на место. Магнитофон заиграл. Но писал он только «живьем», через микрофон.
   В нашей студенческой жизни он пришелся очень кстати. Сколько он видел и слышал веселых вечеринок и невинных дружеских попоек. Потом он куда-то затерялся вместе со всеми пленками.
   Наверное, в нем просто отпала надобность, и потому я о нем забыл.

   Лет через двадцать, став уже законченным пьяницей, я жил вдвоем с моей тетушкой на ее пенсию и ее же подработку. У нее в стареньком домике в одном нудном пригородном поселке.
   И вот однажды, уже распродав все мало-мальски ценное из дома старенькой тетушки, я залез на чердак и нашел там старый облезлый чемодан с моими студенческими конспектами. Перебирая тетрадки в чемодане, я обнаружил на самом дне – вот ведь чудо! – старый магнитофон и три бобины с пленкой.
   Эх, и обрадовался же я ему!
   Как он туда попал?
   На меня дохнуло молодостью и счастьем минувших лет.
   Я смотрел на свои конспекты и удивлялся, какой же я был умный. Это же надо столько исписать!
   По моей небритой, синюшной, одутловатой щеке покатилась скупая похмельная слеза.
   Я хотел заплакать, но вместо этого чихнул, чем вывел себя из сентиментального расслабления, и подумал, глядя на старенький магнитофон: «А за него ведь нальют!»
   Взял его и спустился с чердака.
   При дневном свете я понял, что это патриархальное чудо так обветшало, что честно обменять его хотя бы на рюмку нечего и надеяться.
   Я попробовал его на предмет звучания.
   Еще одно чудо: он играл! Зазвучали совсем забытые песни Владимира Высоцкого, «Аббы» и Челентано.
   Боже, как же это было давно!
   Моя рука машинально зашарила по столу в поисках стакана. Но там, конечно, ничего путного не было. Только кринка козьего молока, а молока я в рот не брал лет этак тридцать.
   Вот если бы козы вместо молока давали спирт или на худой конец вино, тогда жизнь была бы прекрасна.
   Дои козу или буренку и пей, дои и пей.
   Я посмотрел на кринку с молоком и мечтательно закрыл глаза, слушая развеселые песни Высоцкого.
   Но, как я ни мечтал, молоко в вино не превратилось.
   А жаль.
   Я вздохнул и выключил магнитофон.
   Теперь надо было решить нелегкую задачу: кому в поселке может понадобиться это добро?
   Перебрал в уме всех, но так и не нашел.
   Если у человека были деньги, то был и магнитофон, а если магнитофона не было, то не было и денег.
   Но я все же решил рискнуть и понес его к фермеру и одновременно – хозяину единственного в нашем поселке кафе.
   Пришел.
   Поскандалили, но впустили.
   Я бармену показал, что у меня есть, он глянул и отвернулся.
   Пришел хозяин. Он тоже посмотрел на мою вещь, покрутил в руках и отдал. Даже стакана, паразит, не налил.
   Пришлось мне, огорченному и страждущему, ни с чем вертаться домой.
   Шлепая по лужам и цепляясь за заборы. Да еще этот старый ящик руку оттягивал.
   Я остановился у заросшего оврага, с презрением посмотрел на свою ношу, размахнулся и бросил.
   Посмотрел, как магнитофон по склону оврага катится в чащу лопухов, зачем-то потер руки и пошел бродить по поселку, искать выпивку.

   Часа через два одна бабулька, которой я пообещал поправить плетень, налила мне стакан крепкого первача.
   День сразу стал светлее. Я долго беседовал с глухой бабулей, рассказывая, как учился в институте и что здесь я временно: так… на задании одном секретном. И, приложив палец к губам, не велел ей никому об этом говорить.
   Бабуля на все мои слова кивала и со всем соглашалась.
   Похоже, ее интересовало только одно: когда я начну подымать повалившийся плетень.
   Я объяснил ей, что не это в жизни главное.
   Плетень – тьфу.
   Подумаешь, какой-то плетень, а у меня, может, душа ноет – я сегодня тетради свои студенческие нашел и магнитофон.
   И стал оглядываться вокруг. Где же он у меня?
   Спросил бабку, не она ли куда спрятала мою реликвию.
   Бабка, уловив мой пристальный взгляд, закрестилась часто-часто, налила мне еще стакан и выпроводила вон.
   Я постоял в проулке и тут вспомнил, где мой любимый магнитофон.
   А вспомнив, очень удивился: как я мог, подлец, так обойтись с другом юности?
   Часто спотыкаясь и падая, я побежал к оврагу. Удачно скатился в него и там, поползав немного, нашел-таки в лопухах целый и невредимый магнитофон.
   Обтер его от земли и, засунув под полу фуфайки, бережно, как грудное дитя, понес домой – обрадовать тетушку.
   Тетушка, правда, большой радости от столь ценного обретения почему-то не выразила.
   Она молча посмотрела на мой затрапезный грязновато-пьяный вид и, вздохнув, молча ушла из избы, прихватив пустое ведро.
   Я ее понял. Вот если бы я принес патефон, она бы наверняка обрадовалась.
   Друг ее молодости – патефон. А моей – допотопный пластмассовый магнитофон цвета слоновой кости.
   Для нее молодость – Утесов и Шульженко.
   Для меня – Высоцкий, «Абба» и Челентано.
   Я поставил привет из молодости на стол, поставил кассету и включил.
   Вначале тихо, а потом прибавил громкость. И еще раз прибавил.
   На кассете покойный Володя Высоцкий терзал себе душу конями привередливыми.
   Я заплакал.
   Встал, начал ходить из угла в угол и вокруг стола, бормоча:
   – Где-то у тетушки должно быть припрятано… Непременно должно быть…
   Подбадривая себя этой монотонной молитвой, я начал методичный поиск.
   И повезло: за иконой нашел чуть початую бутылку бордового «Кагора».
   Счастье, безмерное счастье! Приплясывая от радости, я водрузил бутылку на стол. Полюбовался ею. И осторожно налил в кружку. Володя в это время пел о золотых куполах России и о сказочных птицах.
   – Эх, Володька… – сказал я в чувствах и чокнулся кружкой с магнитофоном. Пленка как раз кончилась, и динамик просто шипел.
   Потом медленно, с удовольствием выпил теплый, пахнущий Богом напиток.
   И не успел поставить кружку на стол, как услышал:
   – Водку пьешь ты красиво, однако.
   Я оглянулся. Никого. Но голос – прямо как у Высоцкого. Я заглянул под стол и спросил:
   – Где ты?
   И тут из магнитофона раздалось:
   – Нет меня, я покинул Россию.
   Я как услышал, с перепугу схватил шнур магнитофона и выдернул из розетки.
   Всякое со мной бывало за последние годы, но до чертиков я еще не допивался.
   Сел я на стул. Обхватил руками свою забубенную головушку, и так жалко мне стало себя, что налил я кружку по самый край и выпил залпом, единым духом.
   А выпив, осмелел и решил опять включить магнитофон.
   Включил, но отодвинулся вместе со стулом подальше от стола с магнитофоном.
   Стал ждать, когда он заговорит.
   Но он не говорил. И даже не пел. Тогда я поставил пленку.
   Опять запел Высоцкий, про то, где был он вчера. Я прослушал песню до конца. Зазвучала следующая, потом пленка кончилась. И тут же я услышал сквозь шип и треск:
   – Ну что, хлебнул для храбрости винца?
   Но на душе моей от выпитого уже стало мягко и просто.
   Ну, говорит магнитофон без пленки. И пусть себе говорит. Побеседуем.
   – Хлебнул, а тебе что, завидно? – отвечаю.
   – Да нет, только гадость ты пьешь.
   И я ему ответил тут же с юмором:
   – Из экономии.
   Ха-ха, мы ведь тоже не лыком шиты, можем помнить кой-чего.
   Он помолчал, никак не реагируя на мой выпад, и сказал мне с этакой грустью:
   – Вот же пьяный дурак, вот же налил глаза.
   Ах так?! Я треснул кулаком по магнитофону, но тут же на всякий случай отскочил от него подальше. Кто его знает… Раз сам говорит, может и сдачи дать.
   Но сдачи он не дал, а ответил с усмешкой:
   – Постой, чудак.
   – А чего стоять, мне и так все ясно: сидишь там и вместо, чтоб просто поговорить, поболтать по душам, оскорбляешь, можно сказать, хорошего человека. Кто этот магнитофон нашел и тебя оживил?
   Сказал я это, и тут до меня дошел смысл того, что происходит: ведь я разговариваю с Высоцким так запросто, а его уже нет лет пятнадцать. Хоть я и залитый был, мне страшно стало.
   А он из магнитофона:
   – Ну что, руки задрожали, будто кур воровал?
   Задрожишь тут.
   Не стал я дальше рисковать и опять выдернул шнур из розетки. Свернул его и вместе с магнитофоном убрал подальше, на шифоньер, а сам спать пошел в сад, в сторожку. А то тетка ругаться будет за «Кагор».
   Сколько ей раз говорено: лучше не держи дома вина, а если есть, ставь на видное место. Все равно, как ни спрячешь, я найду.

   Поутру я проснулся, как всегда, без особой радости. Но и без похмелья.
   Тетка сердитая, со мной не разговаривает. Но и не пилит, знает, что бесполезно: вино не вернешь, а ругать меня – только язык тупить.
   Я потоптался, да и пошел к той бабуле, которой обещал поднять плетень.
   Дома ее не было. Но я не стал ее ждать и быстренько все справил.
   Потом сел на бревно у ее дома и закурил.
   А закурив, задумался: что-то вчера было необычное. И тут меня как ошпарило – я вспомнил свои дебаты с магнитофоном.
   И бегом домой. Достал магнитофон. Включил в розетку и стал ждать. Пять минут, десять – тишина.
   Я потряс его.
   – Эй, – позвал, постучав по магнитофонной крышке.
   Безрезультатно. Я сел, подпер подбородок кулаком и снова задумался.
   «Что же это мне, померещилось что ли? Если так, то очень жаль».
   Тут кто-то заскребся в дверь. Я встал, пошел открывать. Дома больше никого не было, тетка ушла на работу. Она подрабатывает к своей пенсии, убирает в свинарнике.
   Меня это прямо-таки бесит. «Они же свиньи, – говорю, – чего за ними убирать?» А она мне отвечает: «Ты вот хуже свиньи бываешь, так что, и за тобой не убирать?»
   Ну, это я так, к слову. Открываю я дверь, а там стоит бабуля, которой я плетень починил, и держит что-то под полой своей плюшевой жакетки.
   Бормочет она чего-то там, достает четверку с мутной жидкостью и протягивает мне.
   Только не подумайте, что четверка – это трехлитровая четверть; нет, четверка – это половина нормальной поллитры.
   Я, конечно, взял эту мзду у бормотливой бабули, она меня внятно поблагодарила за это и пошла себе.
   Я посмотрел на свет через этот эквивалент моих тяжких утренних трудов, взболтнул посудинку и решил выпить.
   Вошел в дом. Достал соленый огурец, очистил чесночину и налил мой гонорар в стакан, не весь, правда, а только половину.
   Выпил. Занюхал чесноком. Закусил огурцом. Посмотрел на магнитофон, поставил кассету с Адриано Челентано и включил.
   Слушал, иногда подпевал. Пленка кончилась, и тут я опять услышал речь – не пение, не музыку, а именно речь, будто кто-то из магнитофона обращается ко мне, но только уже по-итальянски.
   У меня невольно вырвалось:
   – Челентано?
   – Си, си, Челентано.
   И хотя по-итальянски я ни в зуб ногой, но это понял.
   А магнитофонный Челентано заговорил, затараторил о чем-то своем. Я, естественно, ничего не понял, поскольку иностранный язык напрочь забыл, да и родной уже начал забывать.
   Послушал я, послушал, что там лопочет знаменитый иностранец, и выключил его, то есть магнитофон.
   Потом опять включил, но теперь поставил пленку с Высоцким.
   Я уже понял, что магнитофон надо включить, выключить и опять включить, потом поставить кассету, а когда она вся проиграется, тогда и начнется вся эта чертовщина.
   Пленка закончилась.
   Я выпил чуточку и замер. Тишина.
   Тогда я говорю громко:
   – Значит, нет ничего. Пойду пошатаюсь по поселку.
   И тут из динамика:
   – Постой, чудак.
   Я хоть и ждал, но опять напутался и даже сел, причем чуть не промахнулся мимо стула.
   – Что пьешь?
   – Водку, – ответил я.
   – А я думал, денатурат.
   Я признался, что бывает и такое, а он сказал, что и сам пил водку и реже коньяк.
   И пошла у нас беседа душевная, дружеская, жаль только, что он не пил. Зато он то пел мне, то просто расспрашивал, что здесь у нас творится, и удивлялся на наши дела. Переживал, что зря он тогда перенапрягся на той дачке. Сейчас бы он спел! Он от творческого трепета даже зубами скрипнул.
   А я, приняв еще немного, стал расспрашивать о нем самом. Как да что, зачем да почему все у него было так, и верно ли я чувствую, будто жалеет он, что умер.
   Он на это помолчал, а потом сказал, что в гости к богу не бывает опозданий.
   С этим я, конечно, согласился.
   А он как начал выворачивать свою ДУШУ.
   Я аж испугался – уж больно тяжело он говорил. Я ему тогда сказал:
   – Ты погоди, браток, я быстренько сбегаю, добуду, принесу немного, а то у меня кончилось. Больно на сухую тебя тяжко слушать.
   Сбегал. Принес. Налил, выпил.
   Опять повторил всю процедуру с магнитофоном, и начали мы с ним по новой о нашей страшной жизни говорить.
   Послушав, как я, и как все мы сейчас живем, он задумался и загрустил.

   А я тоже почему-то расстроился.
   Но с тех пор у нас так и повелось: я пил, а он мне свою душу изливал. Эх, и накопилось у него! Слушал я его, слушал, а как-то раз и говорю ему с тоской:
   – Говоришь ты красиво, однако, а у меня на водку не хватает.
   Думаю, может, подскажет что, у него ведь опыта в этом деле побольше, чем у меня.
   А он мне и предлагает:
   – А ты записывай и пой мои вздорные песни. У меня новых – море.
   – Спой! – обрадовался я.
   Он спел. Мне понравилось. Но тут я его разочаровал, признавшись, что у меня сроду не было ни слуха, ни голоса.
   Стали думать, что еще делать? Он тогда и говорит:
   – А ты вставь пленку на запись, я тебе целый концерт сбацаю.
   Отличная идея.
   Но пленок у меня было только три: на одной он сам, на другой – Челентано, на третьей «Абба».
   Тут я сделал широкий жест и заявил, что ради нашего общего дела пожертвую иностранцами. И записал на этих двух кассетах его новые песни.
   Да-а… Гений, он и есть гений! Теперь все ходят ко мне слушать его новые песни, а я за это беру небольшую плату – пузырь.
   Просят и переписать, но я не даю. Враг я себе, что ли?
   А какие песни! Если бы вы только слышали! И о нас самих, и о нашей жизни, и о наших делах. От одних со смеху лопнуть можно, а от других впору плакать.
   Вот так теперь я и живу.
   Хорошо живу.
   И тетке моей тоже неплохо, Все же делом занят – с магнитофоном целыми днями разговариваю.
   И ей не мешаю зарабатывать для моего пропитания деньги.
   А выпить у меня теперь и без нее всегда есть.
Чтение онлайн





Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация