А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сочинения" (страница 38)

   LI. На кресте

   Рано утром лакей разбудил патера Глинского и доложил, что еврей, служивший тому в качестве шпиона, желает сообщить очень важное известие. Через минуту отворилась дверь, и в комнату вошел человек в долгополом кафтане.
   – Я напал на хороший след, – проговорил он, раболепно кланяясь чуть не до земли, – только вчера получил я известие, что Рахиль, хозяйка Красного кабачка, скрывается в Ромшино, в имении господина Монкони.
   – Может ли это быть?
   – Почему же нет? Барышня Монкони очень дружна с барышней Малютиной и, вероятно, уже поступила в секту.
   – Это правда… Но признается ли Рахиль, если нам удастся ее поймать?
   – О, это хитрая бабенка! Но она боится крови и потому не участвовала в убийствах, – она оказывала секте услуги другого рода. Быть может, она и сознается, а если не захочет, так мы силой заставим ее говорить.
   Патер Глинский поехал в полицию и оттуда – к Ядевскому. Потом, вместе с полицейскими агентами они отправились в Ромшино. Из предосторожности они остановились в лесу, не доезжая до усадьбы, незаметно оцепили господский дом и тогда уже постучались в ворота. Навстречу к ним выбежал кастелян, весь бледный, и поклялся, что в доме никого нет.
   Иезуит вошел вместе с агентами в дом, а Ядевский остался на карауле у ворот. Вдруг из сада донесся громкий, отчаянный крик. Кто-то – по всей вероятности женщина – ругался, умолял о пощаде и ревел во все горло. Не прошло и минуты, как двое агентов притащили молодую хорошенькую крестьянку, собиравшуюся перелезть через забор.
   – Пустите меня!.. Я деревенская девушка! – вопила пленница.
   – Как бы не так! – усмехнулся один из агентов. – Я давно знаю тебя, Рахиль Басси! – и резким движением он сорвал с ее головы красный платок.
   Еврейка упала на колени и закричала во весь голос:
   – Я ничего не знаю!.. Я не виновата!
   – Это мы увидим, – возразил полицейский чиновник. – Марш вперед!
   Рахиль привели в комнату, где сидел патер Глинский с остальными агентами.
   – Признавайся, что заставило тебя скрываться в здешней усадьбе? – начал старший агент.
   – Я не сделала ничего дурного!.. Как Бог свят, ничего!
   – Замолчи, разбойница, душегубка!
   – Я никогда не проливала человеческой крови… В этом я неповинна.
   – Говори, где твои сообщники?
   – У меня нет сообщников!.. Я не преступница… Убей меня Бог на этом самом месте! Не возьму я такого греха на душу!
   – А знаешь ли ты барышню Малютину?
   – Знаю.
   – Приходила ли она в Красный кабачок?
   – Приходила.
   – Зачем?
   – Встречаться с господами.
   – С Пиктурно и графом Солтыком?
   – Кажется, да.
   – Знала ли ты, что Малютина сектантка?
   – Боже меня сохрани! Я этого и не подозревала!
   – Ты лжешь, негодная! Тебе известно, что к этой секте принадлежит и Генриетта Монкони. Ты знаешь, где скрываются твои гнусные сообщники. Признавайся!
   – Ничего я не знаю и не ведаю!
   – Не хочешь признаваться? Ну, так мы тебя заставим! У нас для этого есть отличные средства.
   – Пощадите! – воскликнула еврейка, падая на колени. – Я ничего не знаю!
   – Перестань реветь! – пригрозил чиновник. – Кнут развяжет тебе язык!.. Позвать сюда пару здоровых баб с кнутами!
   – Сжальтесь! – умоляла трепещущая от страха Рахиль. – Ведь я женщина… Неужели вы будете пороть меня?
   – Не мы, а бабы.
   – Нет, нет!.. Я не позволю!
   – Тем скорее ты признаешься.
   В комнату вошли две плотные, краснощекие, деревенские бабы с кнутами и веревками в руках. Увидя еврейку, они злорадно оскалили зубы.
   – Вяжите ее! – скомандовал чиновник.
   – Сжальтесь, пощадите!
   Несмотря на упорное сопротивление, Рахиль была моментально связана проворными бабами.
   – Прикажете начинать? – злобно усмехнулись они, обращаясь к агенту.
   – Валяйте!
   На обнаженную спину еврейки градом посыпались удары.
   – Довольно!.. Довольно!.. Я все скажу… Развяжите меня! – кричала злополучная дщерь Авраама.
   – Еще пять ударов для окончательного усмирения, – приказал чиновник.
   Снова поднялись кнуты, снова заорала еврейка, но вопли ее не тронули никого из присутствующих. Рахиль призналась во всем: в своих сношениях с апостолом секты и с Эммой Малютиной, в убийстве Пиктурно и во многих других, до сих пор нераскрытых преступлениях. Она сообщила, что сектанты имеют убежища в Красном кабачке, в Мешкове и в Окоцине, и прибавила, что Эмма завлекала графа Солтыка с намерением принести его в жертву.
   – Куда она его увезла?
   – Не могу знать.
   – Эй, бабы, принимайтесь за дело!
   – Пощадите! Право я не знаю, где граф, в Мешкове или в Окоцине.
   Посоветовавшись с патером Глинским, агент прекратил допрос и поспешил возвратиться в Киев, увозя с собою Рахиль.
   Между тем, весть об аресте Рахили распространилась по деревне с быстротой молнии, и Юрий стрелой полетел известить об этом Сергича, а тот, не медля, отправился в Окоцин. В замке он застал только апостола, Эмму, Генриетту, Карова и Табича. Остальные сектанты разбежались: кто – в Галицию, кто – в Молдавию.
   – Бегите! Скрывайтесь как можно скорее! – еще с порога закричал Сергич.
   – Что случилось? – спросил апостол.
   – Полиция схватила Рахиль, и она под кнутом выдала всех нас с головой… Часа через два сыщики будут здесь… Спасайтесь, пока еще не поздно.
   – Я никого не удерживаю, – с невозмутимым хладнокровием произнес апостол, – сам же останусь тут.
   – И мы также! – в один голос вскричали Эмма, Генриетта и Каров.
   – Как хотите, – грустно улыбнулся апостол, – быть может, вы мне еще понадобитесь. Ты, Сергич, поезжай в Яссы и стань во главе нашей секты, пока вы не изберете другого апостола.
   Да благословит тебя Господь!.. Теперь оставьте меня, я позову вас, когда будет нужно.
   Все вышли из комнаты, а Сергич немедленно отправился по дороге на юг. Прошло несколько минут боязливого ожидания, затем апостол позвал к себе Эмму; Генриетта молилась и плакала, стоя на коленях.
   Войдя в комнату, графиня Солтык упала к ногам своего учителя и покорно склонила голову.
   – Настал всему конец, – начал апостол, – мы побеждены, и нам остается только умереть. Я покажу вам пример.
   – Ты покидаешь нас! – воскликнула Эмма.
   – Не могу же я живым отдаться в руки врагов наших, врагов Божьих, чтобы окончить жизнь в снежных пустынях Сибири. Я избираю путь истинный, который приведет меня в царство небесное. Смерть моя образумит неверующих, укрепит колеблющихся и воодушевит равнодушных. Это решено. Не старайся меня отговорить. Не сокрушайся обо мне, а пожалей тех, которых я оставляю в этой юдоли греха и скорби.
   – Да будет воля твоя, – ответила сектантка, – но я клянусь отомстить за тебя твоим врагам!
   – Не говори о мести, дочь моя, – это злобное чувство неугодно Богу. Из любви к ближнему наказывай грешников, оскорбляющих Божие величие и преследующих Его верных рабов. Веди этих глухих, слепых, заблуждающихся по пути к царствию небесному, вырви их души из когтей сатаны.
   – Я буду следовать твоей воле до последнего издыхания и исполнять с Божьей помощью возложенную на меня миссию.
   – Буди над тобою мое благословение, – продолжал апостол. – Знай, что я надеюсь на твою помощь в этот скорбный для меня час.
   – Ты приказываешь мне убить тебя? – в ужасе воскликнула сектантка. – Нет!.. Нет!.. Требуй от меня всего, чего угодно, только не этого!
   Кроткая улыбка озарила бледное лицо апостола.
   – Жизнь и смерть наша в руках Божьих, – отвечал он, – я требую от тебя беспрекословного повиновения. Исполнишь ли ты то, что я тебе прикажу?
   – Исполню.
   – Позови сюда оставшихся членов нашей общины.
   Эмма вышла из комнаты. Апостол простерся на полу у подножия распятия и начал усердно молиться. Затем, услышав шорох шагов, он встал, подозвал к себе Табича и шепнул несколько слов ему на ухо. Старик содрогнулся и побледнел, но немедленно вышел из комнаты, а апостол в сопровождении своих духовных детей отправился в молельню.
   Полчаса спустя Табич вернулся, неся в руках огромный деревянный крест. Положив его на пол, он вынул из мешка молоток и гвозди. Все присутствующие в ужасе следили за этими зловещими приготовлениями.
   – Да будет воля Твоя! – набожно произнес апостол, осеняя себя крестным знамением. – Распните меня!
   Эмма и Генриетта в слезах бросились к его ногам.
   – Мужайтесь, дети мои, не покидайте меня в эту трудную минуту… Во имя Отца и Сына, и Святого Духа, – и он распростерся на кресте. – Эмма, ты вобьешь первый гвоздь в мою правую руку.
   Молодая женщина машинально, словно автомат, исполнила это ужасное приказание. Апостол улыбался.
   – Теперь ты, Генриетта, – в левую, – прибавил он.
   Эта жестокосердная девушка, до сих пор хладнокровно смотревшая на страдания ближнего, неловко ударила молотком, потому что слезы застилали ей глаза, и раздробила сустав добровольного мученика.
   – Ты сделала это нечаянно. На все есть Божия воля.
   Генриетта собралась с духом и сразу вколотила гвоздь.
   – Ты, Каров, пригвоздишь мои ноги. Помоги ему, Эмма.
   Графиня придержала ноги страдальца, и укротитель одним ударом всадил в них огромный гвоздь.
   – Теперь поднимите крест и поставьте его к стене; я желаю умереть так, как Господь наш Иисус Христос.
   Приказание было исполнено. Апостол казался спокойным, только дрожание губ изобличало его страдания. Так прошел час.
   – Пора вам удалиться отсюда, мои возлюбленные, – произнес страдалец.
   – Я останусь с тобой, пока ты жив, – возразила Эмма.
   – На тебя возложены священные обязанности, дочь моя. Беги, пока еще можно скрыться.
   Графиня стояла в недоумении и вдруг воскликнула, как бы осененная свыше:
   – Господь повелевает мне прекратить твои тяжкие страдания, и я готова ему повиноваться.
   – Буди во всем воля Божия, – подтвердил мученик.
   Эмма схватила лежащий на алтаре жертвенный нож, поднялась по ступенькам, обняла рукою голову апостола и прикоснулась губами к его бледным губам.
   – Гряди в царствие Божие, – прошептала она, – я вскоре последую за тобой! – и с этими словами она вонзила нож в сердце своего наставника.
   Медленно склонилась на грудь голова апостола, улыбка блаженства застыла на устах его…
   – Свершилось! – торжественным тоном произнесла жрица. – Да падет кровь мученика на врагов его!

   LII. Пред лицом праведного Судии

   – Куда же нам ехать? Где скрыться от преследования врагов? – спрашивала Генриетта. – Не лучше ли последовать примеру апостола и умереть здесь?
   – По крайней мере, умрем все вместе, – отозвался Каров, которым овладела сильная жажда смерти.
   – Нет, – возразила Эмма, временно принявшая в свои руки бразды правления, – на нас лежит еще одна священная обязанность: мы должны поймать и принести в жертву Казимира Ядевского и Анюту Огинскую. Мне знакомо в этом замке одно место, где нас не найдет ни один сыщик. Прежде чем бежать отсюда, мы должны перерезать наших пленников. Приведите их всех из подземелья в молельню.
   Час спустя все пленники, числом двадцать один, мужчины и женщины, молодые и старые, были собраны в языческом капище, где немедленно началась резня в буквальном смысле этого слова. Напрасно несчастные молили о пощаде. Табич и Каров связывали их и клали на жертвенник, а Эмма с Генриеттой закалывали – с кровожадной свирепостью адских фурий. Ножи так и сверкали в их руках; ноздри их раздувались, глаза горели, как раскаленные уголья, губы дрожали. Опьяненные запахом человеческой крови, они громко запели какой-то гимн. Эта дикая песня сливалась с жалобными стонами и душераздирающими криками умирающих. То была ужасная, потрясающая картина.
   Наконец бойня прекратилась. Последняя жертва испустила дух, жрицы вымыли свои окровавленные руки и переоделись в крестьянские платья. Эмма с факелом в руках повела своих сообщников через подземные проходы, известные только ей и апостолу. После целого часа ходьбы добрались они до углубления, из которого, казалось, не было никакого выхода. Тут жрица указала им камень в стене, мужчины общими усилиями сдвинули его с места и перед ними открылся проход, такой узкий что они вынуждены были пробираться чуть не ползком. Эти темные подземные ходы, существовавшие со времен татарских набегов, были частью прорыты в земле, а частью прорублены в скалах. Таким образом дошли они до выхода, скрытого под каменной плитой, и очутились на склоне горы посреди дремучего леса. С этой крутизны взорам сектантов открылась вся окрестность – вдали блестел купол деревенской церкви в Малой Казинке.
   Табича тотчас послали разузнать, что делается в замке, и он вскоре принес известие, что дом окружен жандармами, но дорога в лес пока свободна. Беглецы воспользовались этим и сквозь чащу леса добрались до небольшого, с трех сторон окруженного болотом полуострова. Посреди него торчала едва заметная скала. Это убежище было известно только Эмме и ее матери, успевшей бежать в Молдавию. Вход в пещеру был скрыт кустарником и зарослями дикого хмеля. Узкий, прорубленный в скале коридор вел в два довольно обширных помещения, пол и стены которых были обтянуты коврами. Постели состояли из тюфяков, покрытых звериными шкурами; для освещения с потолка спускались фонари, а воздух проходил сквозь проделанные в скале отверстия. В углублениях лежали необходимые для беглецов съестные припасы, которые старуха Малютина заблаговременно отнесла в это убежище. Так что здесь можно было выдержать довольно продолжительную осаду.
   Отдохнув и перекусив, Табич по приказанию Эммы снова отправился в деревню. Там, в шинке, он нашел мальчишку-подростка, который за два рубля и стаканчик водки согласился передать Казимиру Ядевскому устное поручение.
   – Хорошо ли ты понял то, что я тебе сказал? – спросил Табич у мальчика, когда тот садился на лошадь.
   – Отлично понял, барин, – отвечал шустрый мальчуган. – Я скажу офицеру, что барышня, которая живет у его кормилицы, просит его приехать повидаться с ней, но не в дом Дарьи, а сюда, в шинок.
   – Молодец! – похвалил его Табич, и мальчишка ускакал. Сыщики, не найдя никого в Окоцине, оставили там несколько жандармов и вернулись в Киев. Наступила ночь, в лесу водворилась глубокая тишина, только голодная волчица, сверкая глазами, рыскала взад и вперед, ища добычи. Успокоенные беглецы заснули крепким сном в своем надежном убежище, но на следующий день первый луч солнца застал Эмму уже на ногах.
   Между тем, посланный Табичем мальчишка благополучно добрался до Киева, разбудил Ядевского, передал ему мнимое поручение Анюты и тотчас же помчался в Малую Казинку.
   – Эй, тетка Дарья, вставай! – постучался он в окно хаты. – Твой барин приказал передать, что он сейчас приедет сюда, только не к тебе в хату, а в шинок, – прибавил он, когда хозяйка высунулась в окно.
   Дарья удивилась и поспешила разбудить Анюту.
   – Барышня, посылали вы кого-нибудь к своему жениху? – спросила она.
   – Нет, не посылала.
   – Тут приехал от него паренек… Подите, поговорите с ним.
   Анюта испугалась – недоброе предчувствие шевельнулось в ее сердце.
   – Кто прислал тебя? – спросила она мальчика.
   – Офицер Ядевский.
   – Зачем же ты к нему ездил?
   – Вы сами послали меня туда, барышня. Вчера вечером вы послали мужика в наше село, я подрядился с ним за два рубля и поехал в город.
   – Я и не думала посылать тебя к Ядевскому! Расскажи мне все по порядку?
   Выслушав рассказ мальчика, Анюта поняла, что Казимиру угрожает опасность. По всей вероятности, Эмма заманивала молодого человека в Казинку с намерением погубить его.
   – Беги, буди всех соседей, – приказала она мальчику, – пусть они соберутся здесь перед хатой, да как можно скорее!
   Дарья разбудила Тараса и велела ему оседлать лошадь для Анюты.
   Между тем Казимир приехал еще до рассвета в Малую Казинку и отправился в шинок. Но лишь только он переступил его порог, как Табич и Каров схватили его, а Генриетта проворно накинула ему на шею петлю. Через мгновение он, связанный по рукам и ногам, стоял на коленях посреди комнаты, а перед ним на деревянной скамейке сидела Эмма.
   – Наконец-то ты попался в мои руки! – воскликнула она и приказала своим сообщникам выйти вон.
   – Что же ты молчишь? – продолжала она. – Разве ты разлюбил меня?.. Тем хуже для тебя… Теперь я свободна и готова стать твоей женой… Насладившись счастьем супружеской жизни, мы принесем себя в жертву Богу и умрем вместе.
   – Ты можешь убить меня, – ответил Казимир, – но я никогда не буду твоим мужем, потому что ты убийца и руки твои залиты человеческой кровью. Было время, когда я любил тебя, а теперь ты не внушаешь мне ничего, кроме ужаса и отвращения.
   – В таком случае я принесу в жертву и тебя, и Анюту в отмщение за смерть праведника, которого вы погубили.
   – Мы ни в чем не виноваты. А тебя, преступницу, рано или поздно постигнет Божья кара.
   – Это мы еще увидим! Теперь ты в моей власти, а через несколько минут к тебе присоединится Анюта. Я придумаю для вас небывалые пытки. Не жди от меня пощады!
   – Этим ты меня не напугаешь. Моя жизнь в руках Божьих… Я готов умереть, если это Ему угодно.
   Эмма захохотала. Этот холодный, свирепый, сатанинский смех заставил Казимира содрогнуться.
   – Посмотрим, так ли ты заговоришь под пыткой! – надменно воскликнула она. – Анюта будет свидетельницей, как ты будешь валяться у моих ног и умолять о пощаде, а я оттолкну тебя, как подлого раба, и прикажу казнить!
   – Пытай, казни меня, проклятая, но я никогда перед тобой не унижусь!
   Я презираю тебя и твои угрозы!
   Эмма схватила уже в руки плеть, как вдруг в комнату ворвалась Генриетта и закричала:
   – Беги! Беги! Сюда едет верхом Анюта и с ней целая толпа вооруженных крестьян!
   Сектантка побледнела как смерть, но не потеряла присутствие духа.
   – Спасайтесь вы, – возразила она, – на вас лежит обязанность продолжать наш священный подвиг, а я останусь здесь.
   – И я с тобой! – воскликнула Генриетта.
   – Я приказываю тебе бежать не медля.
   Генриетта, рыдая, поцеловала руку своей госпожи, вышла из шинка, вскочила на лошадь Ядевского и ускакала. Каров и Табич пробрались через сад и мгновенно скрылись в лесной чаще, а Эмма с револьвером в руке хладнокровно ожидала приезда Анюты Огинской и ее спутников.
   С улицы донеслись голоса, конский топот и через минуту в комнату вошла Анюта вместе с Тарасом. В руках у обоих были пистолеты.
   – Сдавайся! – вскричала она. – Шинок окружен моими людьми, они не выпустят тебя отсюда… Ты в ловушке!
   – Я ждала тебя, – ответила сектантка, гордо вскинув голову, – нам надо свести старые счеты. Именем Бога Всемогущего я буду судить тебя и вот этого, – она презрительно указала на Казимира.
   – Не оскорбляй имени Божьего, преступница, убийца, кровожадная сектантка!
   – Бог решит, которая из нас должна умереть.
   – Я согласна, – сказала Анюта, – обе мы стоим перед лицом праведного судии, Его святая воля.
   Самодовольная улыбка озарила гордое лицо душегубки, между тем как Анюта мысленно читала молитву. Соперницы стояли одна против другой, и обе одновременно подняли пистолеты. Разом грянули два выстрела, и Эмма, залитая кровью, опрокинулась навзничь.
   – Умерла? – дрожащим голосом спросила Анюта.
   – Суд Божий… – пролепетал Тарас, наклоняясь к безжизненному телу сектантки.
   Анюта упала на колени и со слезами простерла руки к небу. Потом она выхватила из-за пояса кинжал, перерезала веревки, которыми был связан Ядевский, и, рыдая, бросилась к нему на шею.
   В ту же самую минуту в комнату ворвалась Дарья.
   – Голубчик мой ненаглядный! – воскликнула она. – Тебя спас Господь Бог и вот этот ангел!
   Запряженные сани стояли уже у крыльца, и два часа спустя Казимир привез свою возлюбленную в дом ее родителей. Обливаясь радостными слезами, старики прижали к груди своих детей, призывая на них благословение Божие.
   В Малой Казинке, на том месте, где стоял шинок, воздвигнута часовня во имя Пресвятой Богородицы. Там ежегодно молодые Ядевские присутствуют на панихиде за упокоение души безвременно погибшей Эммы и благодарят Бога, спасшего их жизнь таким чудесным образом.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 [38] 39 40 41

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация