А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Сочинения" (страница 26)

   XXIX. Живые карты

   В одно прекрасное утро Огинская намекнула мужу, что ему следовало бы тоже дать бал и пригласить графа Солтыка. Понятливый супруг согласился с ее мнением и только прибавил, что средства не позволяют ему соперничать с миллионером.
   – Это совершенно справедливо, – согласилась Огинская, – поэтому мы должны придумать что-нибудь чрезвычайно оригинальное. Это уже твое дело, друг мой.
   – Оригинальное!.. Легко сказать! Ты знаешь, что я не могу похвастать особенной изобретательностью…
   – Поройся в своей библиотеке и, заодно, воспользуйся случаем и прикажи стряхнуть пыль со своих книг.
   Огинский вздохнул, закурил сигару и отправился в библиотеку. Шкафы с книгами навели его на мысль, что в Киеве у него есть старый школьный товарищ, поэт, доживающий свой век где-то на чердаке, в обществе двух кошек.
   – Нашел! – торжественно объявил он, возвратясь в будуар жены.
   – Рассказывай же скорее.
   – Нет, нет! Идея еще не созрела. Я пойду пройдусь и соображу, как все это устроить.
   Огинский явился к голодному поэту не с пустыми руками. Он принес ему паштет и полдюжины бутылок вина. Старые товарищи обнялись и расцеловались.
   Поэт был в самом веселом расположении духа. После вкусного завтрака и нескольких стаканов вина в голове его так и зароились разнообразные проекты праздника. Между ними были и грандиозные, и смешные, и дикие, и сентиментальные, так что Огинский едва успевал записывать их в свою книжку. Наконец приятели расстались чрезвычайно довольные друг другом.
   – Обдумал? – спросила Огинская, когда муж вернулся домой.
   – Нет еще!
   – Да ведь ты говорил, что какая-то идея созревает у тебя в голове.
   – У меня их двадцать, и одна лучше другой. Вот послушай.
   Огинский вынул из кармана записную книжку и начал читать вслух. Жена не могла надивиться его необыкновенной изобретательности и в первый раз в жизни взглянула на него с уважением.
   – Превосходно! – воскликнула она, – все так хорошо, что выбор весьма затруднителен.
   После долгих обсуждений остановились на одном из проектов, и Огинский взялся за его осуществление. Он лично выбирал среди знакомой ему молодежи самых красивых представителей обоего пола, заказывал им костюмы и распоряжался репетициями национальных танцев для предстоящего костюмированного бала.
   Настал день праздника. Анюта была грустна и задумчива, ее нисколько не интересовали все эти хлопотливые приготовления. Она была уже почти совсем одета, когда в комнату вошла ее мать и начала внимательно осматривать ее костюм с лихорадочной тревогой дуэлянта, проверяющего свои пистолеты накануне дуэли.
   – Ты очень бледна, дитя мое, – заметила она, – тебе надо подрумяниться.
   Лицо Анюты исказилось презрительной гримасой.
   – Что с тобой? Тебе как будто невесело?
   – Странно, что ты этого до сих пор не замечала.
   – Опять твои ребяческие фантазии! Тебе досадно, что мы не пригласили Ядевского… Неужели ты позволишь Эмме Малютиной отбить у тебя богатого жениха?
   – Я охотно уступаю ей все права на сердце и руку графа Солтыка, – усмехнулась Анюта.
   – Очень глупо, – заметила Огинская и, пожав плечами, вышла из комнаты.
   Хозяин встречал гостей у входа в залу. Солтык явился одним из первых.
   – Вы так пунктуальны, граф! – сладко улыбаясь, пролепетала Огинская.
   – Помилуйте! Я всегда так приятно провожу у вас время, что не желал лишить себя ни одной минуты удовольствия.
   – Очень рада, что вы у нас не скучаете.
   Анюта стояла возле матери как окаменелая. Глаза ее были бессознательно устремлены в пространство – казалось, она ничего не видит и не слышит. Бал открылся полонезом. В первой паре шла хозяйка дома с графом Солтыком. Когда Эмма вошла в залу, уже танцевали вальс. На ней было белое шелковое, отделанное кружевами платье и жемчужное ожерелье.
   – Ваш наряд символичен, – заметил Солтык, пожирая ее взором, – лед и снег!
   – И слезы, – добавила она, указывая на жемчуг.
   – Не угодно ли вам сделать со мной тур вальса?
   – Благодарю вас, я не танцую.
   – Даже и кадрили?
   – Я буду танцевать только одну, от которой невозможно было отказаться!
   – Стало быть, вы участвуете в готовящемся для нас сюрпризе?
   – Да… Неужели такие пустяки могут возбуждать ваше любопытство?
   – Почему же нет? Блеск, великолепие и пестрота нарядов нравятся мне более, нежели серая, однообразная, будничная жизнь. В шумном водовороте бала невольно забываются житейские невзгоды.
   – Понимаю! Наш сюрприз подействует на вас, как хорошая доза опиума?
   – Может быть… Во всяком случае, прекрасная мечта лучше неприглядной действительности.
   – Это ваше личное убеждение или только причуда избалованного богача?
   – Мое личное, хотя и чрезвычайно неутешительное убеждение.
   – В этом отношении я вполне разделяю ваше мнение. Пройдемтесь по зале.
   Солтык вздрогнул от прикосновения обнаженной руки красавицы, кровь быстрым потоком хлынула ему в лицо.
   По условному знаку хозяина дома некоторые из приглашенных удалились в уборные. Полчаса спустя в залу вошли двенадцать пар в национальных польских костюмах самых ярких цветов и лихо протанцевали мазурку. Затем, после непродолжительной паузы, снова отворились двери, и вошел Огинский в роскошном древнепольском костюме, с маршальским жезлом в руке. За ним шли музыканты в турецких костюмах прошедшего столетия и, наконец, взорам изумленных зрителей предстала целая колода живых карт, изображающая могущественные державы, принимавшие участие в Семилетней войне.
   Впереди других шла червонная масть – Франция, – туз в виде пажа, с государственным флагом в руках; король Людовик XV с маркизою де Помпадур, герцог де Субиз изображал валета, а за ним двигались остальные карты, до двойки включительно, в костюмах французских гвардейцев того времени. У каждого на груди была карта, которую он представлял.
   Затем следовала пиковая масть – Пруссия, – гоф-юнкер со знаменем, то есть туз, Фридрих Великий с королевой, Цитен в образе валета и остальные карты в костюмах прусских гренадеров.
   Бубновая масть изображала Австрию. К высокой, стройной, белокурой Ливии очень шел костюм Марии Терезии. Она шла под руку со своим супругом, Францем I, позади туза – стрелка со штандартом в руке, валетом был маршал Даун, остальные карты были в красных плащах пандуров.
   Наконец, трефовая масть – Россия, – с тамбурмажором Преображенского полка во главе; Эмма Малютина – в костюме императрицы Елизаветы, рядом с ней Алексей Разумовский; затем валет – граф Апраксин, – и казаки.
   Картина была действительно великолепная. По зале пронесся гул всеобщего одобрения, потом раздались аплодисменты и крики «браво!». Пары, обойдя три раза вокруг залы, разместились живописными группами у стены. Коронованные особы стояли на первом плане.
   Несколько минут спустя французские гвардейцы и прусские гренадеры протанцевали какой-то танец с оружием в руках; казаки и пандуры исполнили казацкую пляску и, наконец, коронованные пары – классический менуэт.
   Эмма с невозмутимым равнодушием принимала восторженные комплименты своих поклонников, ища глазами графа Солтыка; а он, бледный и задумчивый, стоял у колонны в немом созерцании ее дивной красоты. Легкий, едва заметный знак веером, и он уже был возле нее.
   Бальная зала снова огласилась звуками оркестра. Обмен пламенными взглядами, приветливыми, задорными и саркастическими улыбками, более или менее остроумные замечания и робкие признания в любви – все шло своим чередом. Граф и Эмма сидели друг против друга в одной из самых отдаленных комнат, куда не долетали ни звуки музыки, ни веселый говор, ни шорох шагов танцующих. Они лишь изредка обменивались короткими фразами, но зато взоры их были необыкновенно красноречивы. Графу казалось, что ледяная стена между ним и Эммой постепенно тает, что красавица отличает его в толпе своих поклонников. Эта мысль ободряла его – он взял девушку за руку и прошептал нежным голосом:
   – Эмма!..
   – Что вам угодно?
   – Выслушайте меня…
   – Это ничего не изменит… Я знаю все, что вы мне скажете, точно так же как вам заранее известен мой ответ: не забывайте ваших обязательств, граф.
   – Неужели вы полагаете, что на меня можно наложить цепи, помимо моего желания?
   – Нет, я этого вовсе не думаю… Пора прекратить этот разговор… До свидания, граф, уйдите отсюда, я желаю остаться одна.
   Солтык повиновался, как кроткий ягненок, и, печально склонив голову, вышел из комнаты.
   Не прошло и нескольких минут, как тяжелая портьера снова распахнулась и вбежала Анюта.
   – Извините, – вспыхнув, проговорила она, – я думала, что найду здесь графа Солтыка…
   – Странная идея! – со злой усмешкой процедила сквозь зубы Эмма.
   – Странности не должны удивлять вас, потому что они составляют отличительную черту вашего характера.
   – Что вы хотите сказать?
   – Не думайте, что я намерена оспаривать ваши права на графа Солтыка!
   Эмма вскочила, как раненая пантера, схватила Анюту за руку и прошипела, задыхаясь от злобы:
   – Не советую вам становиться мне поперек дороги… Говорю вам это исключительно из чувства сострадания к вашей неопытности… Но терпение мое имеет границы… не забывайте этого! – и гордая красавица с видом оскорбленной королевы вышла из комнаты.

   XXX. В лабиринте любви

   Следующий бал давал отец Генриетты Монкони. Приглашенные должны были ехать в санях до имения его, села Ромшино, лежавшего верстах в тридцати от Киева.
   Часов около двенадцати целая вереница саней остановилась перед домом Монкони. Гостям был предложен роскошный завтрак, состоящий преимущественно из польских национальных блюд. В числе приглашенных был и Казимир Ядевский. Поднимаясь по ступенькам лестницы, он вдруг почувствовал, что маленькая женская ручка опустилась ему на плечо. Оглянувшись, он увидел даму с напудренными волосами, в щегольской бархатной шубке. Она приветливо улыбалась ему, но он не сразу узнал в ней юную подругу своего детства.
   – Что это значит? Ты не узнаешь меня? – спросила Эмма.
   – Неудивительно, – отвечал Казимир, – ты так изменилась… Про тебя рассказывают просто чудеса!
   – Что именно?
   – Ты сделалась светской девушкой, кокеткой, граф Солтык от тебя без ума…
   – Тут нет ничего необыкновенного.
   – Не разлюбила ли ты меня, Эмма? Скажи, за что ты меня так терзаешь?
   – Глупенький! – с неподражаемой иронией проговорила красавица. – Пойми, я умышленно преследую Солтыка, а о любви между ним и мной нет и речи.
   – Докажи мне это, позволь сегодня быть твоим кавалером.
   – С удовольствием, только это зависит не от меня, а от патера Глинского.
   Войдя в залу, Ядевский отозвал в сторону иезуита и заявил ему о своем желании ехать в санях вместе с Эммой Малютиной.
   – Как распорядится судьба, – с лукавой усмешкой отвечал патер Глинский.
   – Моя судьба в ваших руках.
   Иезуит снова улыбнулся и тихонько пожал Казимиру руку. Принесли две вазы с билетиками. Анюта и Эмма вынимали билетики и подавали патеру Глинскому. Тот громко произносил имена дам и кавалеров, а затем бросал билетики в третью вазу. Вышло так, что Солтык поехал с Анютой, а Ядевский – с Эммой. Впереди ехал герольд в польском костюме с гербом Монкони, за ним – полдюжины трубачей, два барабанщика, человек двадцать казаков, сани с музыкантами в турецких костюмах, еще одни – с людьми, переодетыми в монахов, медведей, гигантских петухов и тому подобное. Затем санки с дамами и кавалерами и, в заключение поезда, – целая толпа молодых людей в польских костюмах верхом на лошадях.
   За городом лошади помчались во весь дух и часа через гости благополучно добрались до Ромшино, где их встретили крестьяне в праздничных платьях. На крыльце господского дома стоял маршал с жезлом, окруженный слугами в древнепольских ливреях, и тотчас по приезде гостей за усадьбой раздались пушечные выстрелы.
   Дамы и кавалеры попарно вошли в столовую, где стол буквально ломился под тяжестью старинной серебряной посуды и множества ваз с цветами и фруктами. Пока гости обедали, на дворе поднялась страшная вьюга, Ветер бушевал с такой силой, что двери и рамы дрожали. Присутствующие обменивалась испуганными взглядами – в этой местности бывали случаи, когда снегом заваливало целые деревни и сообщение с городом прекращалось на несколько дней. Старик Монкони поспешил успокоить взволнованное общество.
   – Это неожиданное приключение заставит вас погостить у меня несколько дней! – воскликнул он, обращаясь к гостям. – Я этому очень рад! С голоду мы не умрем, музыка у нас есть, только господам кавалерам придется спать на соломе в зале, но эта беда еще невелика!
   Слова радушного хозяина ободрили гостей: они успокоились и беззаботно предались веселию. Между тем, снежная стена перед окнами росла с каждой минутой. Тотчас после обеда все парадные комнаты были освещены; старики сели играть в карты, а молодежь по инициативе патера Глинского затеяла постановку живых картин. В одной из комнат устроили небольшую сцену и рядами поставили стулья для зрителей.
   Первая картина изображала Юдифь и Олоферна. Солтык в костюме ассирийского полководца лежал на турецком диване, возле него стояла Эмма, задрапированная пестрой столовой скатертью, с распущенными волосами и поднятым мечом в руке.
   – Поняли ли вы этот намек? – обратилась Эмма к графу, когда занавес опустился. – Вас предостерегают. Берегите свою голову.
   – Напрасное предостережение!
   – Боже, каким трагическим тоном вы это произнесли!
   – Право, я не знаю, что со мной происходит! – воскликнул Солтык. – Я чувствую себя точно в плену на галере у турецкого корсара. Вы для меня загадка, а между тем меня влечет к вам какая-то сверхъестественная сила.
   – Что значат эти косвенные упреки?
   – Мне иногда мерещится, что между вами и мной существует тайный союз, что мы составляем исключение из общей массы людей, а между тем я видел сегодня, как вы приветливо улыбались и пожимали руки какому-то поручику.
   – А! Вы ревнуете! Это меня забавляет!
   Раздался звонок. Вторая картина представляла времена года: Анюта – весну, Катенька – лето, Генриетта – осень и Ливия – зиму.
   Патер Глинский предложил графу участвовать в третьей живой картине, но тот отвечал:
   – Оставьте меня в покое.
   – Помилуйте! Разве вы не замечаете, что ваши причуды не нравятся обществу?
   – Вы устроите опять какую-нибудь глупую аллегорию!
   – Очень рад, что вы поняли мое предостережение. Вам нужен ангел-хранитель… им буду я. Эта таинственная девушка погубит вас, я это предчувствую!
   – Погубит?! – с неподражаемо задорной усмешкой повторил граф. – Приятно умереть в когтях такой красивой пантеры!
   В третьей картине Ливия изображала героиню одной из поэм Мицкевича, а граф – ее возлюбленного. В четвертой – участвовали Катенька с Беляровым: она была вожаком, а он отлично исполнил роль медведя. Публика ликовала. Вслед за тем музыканты начали настраивать свои инструменты и вскоре в танцевальной зале, раздались громкие звуки полонеза. В первой паре шел хозяин дома с мадам Огинской, за ними Анюта с графом Солтыком… и пестрая вереница гостей попарно потянулась через длинную анфиладу комнат в танцевальную залу.

   Как только окончился полонез, граф подошел к Эмме Малютиной, которая сидела в углу за колонной.
   – Как вы любите уединение, – улыбнулся он.
   – Я ждала вас, – отвечала девушка.
   – Эмма, скажите мне, кто вы: ангел, демон, тигрица или кокетка?
   – Быть может, все вместе.
   – Чего вы от меня добиваетесь?
   – Вы еще не догадались? Так слушайте же: я никогда не полюблю вас, но желаю, чтобы вы меня любили.
   – Я уже люблю вас… Что же дальше?
   – Дальше?.. Со временем вы это узнаете…
   Бал длился до самого утра. Дамам были отведены комнаты для отдыха, а мужчины расположились в столовой на соломе. Между тем, метель утихла, солнце озарило необозримую белоснежную равнину, и сотни крестьян усердно принялись работать лопатами, расчищая дорогу для проезда господ.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 [26] 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация