А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Старые повести о любви (сборник)" (страница 9)

   – Ты с Лизой помирился? – спросил я.
   – Я с обеими помирился, – угрюмо буркнул Гришка, не поднимая глаз от «дела». – Я прекрасен и благополучен. Лиза вяжет мне свитер, а Галя купила у спекулянтов отрез вельвета и джинсы шьет. С фирменной этикеткой на заду.
   Я отвернулся к окну, достал сигарету, размял ее, но не закурил, сунул обратно в пачку.
   – Григорий, – спросил я, – а вот как быть, когда хочешь увидеть женщину, а повода для встречи нет?
   Он молчал. Я обернулся и увидел изумленно вздернутые брови и горькую усмешку на его лице.
   – Ну, спасибо, хрыч. Ты, я вижу, совсем уже меня за матерого донжуана держишь. Даже советуешься, – он хмыкнул и закрутил своей великолепной рыжей башкой: – Да я за всю свою жизнь с двумя бабами никак разобраться не могу. Ну, где ты видел нормального мужика, который бы страдал от того, что…
   Он не договорил, потому что к нему на допрос привезли из тюрьмы подследственного. Огненно-красный, с горящими глазами, тот сидел в наручниках и страстно повторял:
   – Я ву-ур, началник, я ву-ур! Ты смотри на меня, началник, ты другой такой вур, как я, за всю жизнь не встретишь!
   Гришка быстро и мелко заполнял лист в «деле». Он даже не поднимал на страстного подследственного глаз. А тот неистовствовал, вздымал руки, бил себя в грудь, звякал наручниками, цокал языком:
   – Эх, началник, первый раз в браслетах сижу. Потому что того козла упустил. Я козлов не люблю, началник, я их пачками режу. Никто доказать не может…
   Пока урка в отчаянном азарте брал на себя все преступления мира, я собрался, сложил бумаги в портфель и взглянул на низко склоненную Гришкину голову, на его повинную голову с прекрасной шевелюрой.
   – Не убивайся так, – сказал он, не поднимая головы. – Я позвоню транспортникам, выясню, у меня там дружки есть.
* * *
   …Баба просто не находила себе места. Она то выскакивала на балкон, посмотреть не идет ли «старый дурак с больным ребенком», то носилась по квартире, как фурия.
   – Ну, погоди, ты только заявись! – бормотала она. – Я тебе покажу кино! В пяти сериях! Саша, ты должен меня поддержать! Мы должны выступить единым фронтом! Это больше не должно повториться!
   – Все на сбор металлолома! – устало сказал я. – Дадим дружный отпор отстающим, позорящим класс! Поднимем успеваемость на должную высоту!
   – Отстань, – отмахнулась баба.
   Зазвонил телефон.
   – Это Света, – сказала баба, – она уже звонила.
   И пока я шел к телефону, скороговоркой напомнила мне, какая славная девочка Света, и как прекрасно ко мне относится, и какая хорошая у них семья.
   – Алло, – сказал я.
   Это действительно была Светка, моя одноклассница. Мы перезванивались до сих пор, вернее, Светка иногда позванивала, приглашала на какие-то концерты, выставки. Баба очень переживала, что я под разными предлогами уклонялся от культурных мероприятий. Баба не понимала, что совершенно невозможно появиться на концерте с девушкой, которая переросла тебя на две головы.
   – Сашка, а я в отпуск уезжаю! – похвасталась Светка.
   – Молодец…
   – Ничего себе – молодец! Мои-то все разъехались. Что с квартирой делать?
   – В каком смысле? – спросил я.
   – Ну, так я ж ее оставляю!
   – А что, возможен другой вариант?
   – Ой, Сашка, ну ты хохмач! Посоветуй, что против воров сделать, ты ж у нас мент! Что у вас там делают – подключают к сигнализации?
   Я вздохнул и сказал в трубку:
   – Слушай, вот новый гениальный способ. Ты уезжаешь и оставляешь на месяц в дверях записку: «Пупсик, жди, я мигом вернусь».
   – Какой пупсик? – обалдело спросила она.
   – Ну, Мусик, или Лапусик…
   Светка с отчаянным стуком брякнула трубку.
   – Ну, что, – сурово спросила баба, – обхамил девочку? Доволен, следователь придурошный?
   – Начални-ик! – страстно и тягуче промычал я и постучал себя кулаком в грудь, как сегодняшний урка. – Эх, начални-ик…
   – Совсем с ума сошел, – вздохнула баба.
   Я набрал в грудь побольше воздуха и шумно выдохнул его.
   – Баба, – решительно спросил я, – что делать, когда хочешь увидеть женщину, а повода для встречи нет?
   Я думал, что баба сейчас прицепится и начнет все вызнавать и вынимать душу, но она вдруг спокойно сказала:
   – Что значит – нет? Придумай повод. Ты ж не дурачок какой-нибудь.
   – А вот дед… Он как тебя… обхаживал?
   – Кто? – весело воскликнула баба, – он обхаживал? Да я за него со страху вышла. Он же бил морды всем моим хахалям. Он никого к моей калитке не подпускал. Его все парни боялись, пигалицу эту. А я как его боялась, господи, боже мой! Иду по переулку нашему, и как заслышу за спиной его шаги, чуть не падаю со страху, Я его рожу усатую видеть не могла! Так со страху и вышла, боялась, как бы дом наш не подпалил.
   В момент этого трогательного воспоминания явились, наконец, Маргарита с дедом, и я в который раз убедился, что со времен ухаживания деда за бабой роли круто переменились. Такого скандалища я не помнил со времен Иркиного жития в нашем доме. Баба потрясала Маргаритиной шапкой и совала ее деду под усы. Вообще, мне наши семейные стычки напоминают органные фуги Баха. Сумятица голосов, восклицания баса: «Дуся! Дуся!» и над всем этим солирующий бабин голос.
   – А почему мы все орем? – спросила наконец Маргарита. Она сидела в кресле, в своей любимой позе – подняв колени, и на голове се красовалась ее вязаная шапка, надетая задом наперед.
   – Люди должны иногда орать друг на друга, – объяснил я Маргарите, – тогда появляется возможность жить дальше.
   Мы разбрелись по разным углам, и в доме наступил покой, только время от времени опальные Маргарита с дедом перебрасывались словами. Они сидели на тахте, как голубки, и листали какую-то детскую книжку с картинками.
   – Деда, и чего ты ее боишься? – спрашивала Маргарита, кивая в сторону кухни.
   Дед отвечал нарочито громко, чтоб слышала баба:
   – Волк собаки не боится, просто он лая не любит.
   – Деда, – опять подавала голос эта интриганка, – и за что только ты ее любишь?
   – Как за что! – обижался дед. – А ножки?!
   Баба в кухне рассмеялась и крикнула:
   – Маргарита, скажи своему деду, что чай налит и ложкой покручено.
   За чаем баба немного оттаяла и рассказала новости. Она всегда приносила с партсобрания какие-нибудь жуткие новости.
   – Сегодня милиционер выступал, – сказала баба, – специально приходил. Говорит, товарищи учителя, нужно сообща бороться.
   – С кем вам еще бороться? – недовольно пробурчал дед.
   – С преступностью.
   – Может, хватит с нас одного борца? – спросил дед. – Или как? Или ты в ДНД решила вступить?
   – Ты не шути, – возразила баба, – вот у нас в школе сторож. Настоящий преступник! Ночами сторожит, а дома днем самогон гонит. Были случаи, продавал ученикам. Старший сын, говорят, сидит за грабеж, второй еще за что-то сидел, а дочь тоже – непонятно кто.
   – Страсти какие, – вставил дед. – Дочь тоже сидит?
   – Участковый просто руками разводит. Мы, говорит, товарищи, бессильны. А что делать? Живет этот сторож дядя Гоша в доме, рядом со школой. Ну, как тут уследишь?
   – Подожди, – сказал я, – какой, говоришь, дом?
   – Санечка, – воспряла баба, – может, ты подойдешь туда, припугнешь его? Я даже адрес записала и фамилию. Сходи, сыночек. Форму надень и припугни, а?
   – Дуся, что ты мелешь! – сердито воскликнул дед. – Ему своих рецидивистов хватает!
   – Ладно, пойду, – сказал я, – как там фамилия этого злодея?
   Баба принесла из прихожей сумочку, порылась в ней, достала бумажку и, отстранив ее подальше от глаз, прочла: – Булдык.
   Мы с дедом переглянулись, хмыкнули и одновременно переспросили:
   – Как?
   – Бул-дык. – Добросовестно повторила баба, – Георгий Иванович Булдык. Дом двадцать семь, квартира тридцать восемь.
   – Как не пить с такой фамилией! – посочувствовал дед.
* * *
   …В воскресенье после обеда я надел форму, почистил туфли и двинулся в поход против Булдыка.
   Сегодня вдруг, как теплое пахучее яблоко, выкатился последний денек из подола бабьего лета. Тихое теплое небо летело над городом, текло, переливалось глубинной голубизной. На пустыре, вздымая ногами вороха опавшей листвы, гоняли в футбол пацаны. Их голоса странно звучали в неподвижном осеннем воздухе – как замирающие удары по мячу.
   Дом, куда я шел, действительно стоял напротив школы, из его окон можно было наблюдать за школьной жизнью. Надо полагать, здешние жильцы очумели от школьных звонков.
   На крыльце третьего подъезда домывала последние ступени какая-то девочка в брюках и очень большом мужском свитере, который болтался на ее плечах, как мужнин пиджак на Люсе. Рукава свитера были закатаны выше худых острых локтей. Худых и острых, как у Буратино.
   Почему я сразу понял, что это Надя? Как мог издалека, сзади узнать ее? Но я узнал сразу, едва взглянул.
   – Надя! – крикнул я и побежал к ней. Она обернулась, и пока я бежал, судорожно вытирала полой свитера мокрые руки.
   Я остановился перед ней, как истукан.
   – Здравствуйте, Надя! – радостно выдохнул я.
   – Здравствуйте! – энергично отозвалась она, как начальник отдела, встречающий нового подчиненного. И мы пожали друг другу руки. Ее рука была еще влажная. Я прекрасно понимал, что начать разговор нужно с чего-то совершенно постороннего, легкого, необязательного, желательно смешного. Но почему-то выпалил: – Какая удача! Все дни придумывал повод для встречи и не мог придумать.
   – Как ваша девочка? – спросила она. – Выздоровела?
   – Спасибо, выздоровела. А как ваш сынок?
   – Завтра выписывают, – сказала она.
   – Вот и прекрасно!
   Мы замолчали. Я смотрел на Надю, а она смотрела куда-то под ноги себе. Потом, так же неожиданно, как у нас дома, подняла глаза, и я опять поразился их выражению – усталости и мудрости. Под глазами, как и в прошлый раз, лежали темные круги.
   – Надя, а почему вы так плохо выглядите? – тихо спросил я, – почему у вас такие круги под глазами?
   Она улыбнулась и пожала худыми плечами под грубым коричневым свитером.
   «Идиот, – подумал я, – кретин! Хорошенькое начало: „Вы плохо выглядите“. Нет, ясно, – начинать надо с чего-то постороннего, легкого, необязательного, желательно смешного». И я спросил:
   – Вы здесь живете? В этом подъезде?
   – Ну да… – кивнула она.
   – Вот так совпадение! – воскликнул я как можно легче. – Здесь у вас проживает личность с устрашающей фамилией Булдык.
   – Есть такой, – спокойно сказала она и посмотрела на меня.
   – Ну так, думаете, чего я в воскресенье в форму вырядился? Пришел припугнуть вашего Булдыка.
   – Бесполезно, – сказала она. – Горбатого, знаете, что исправит?
   – Серьезно? Такой мерзавец?
   – Именно такой.
   – Говорят, там вся семейка, как на подбор, – продолжал я, – старший сын сидит за грабеж, второй еще за что-то, да и дочь непонятно кто.
   – Почему непонятно? – спокойно возразила она. – Я и есть его дочь.
   Желтый листик ясеня кувыркнулся откуда-то сверху и застрял на ее плече в грубой вязке свитера. Мы молчали. Я понимал, что погиб, потому что этот пасьянс – баба с дедом, Маргарита, я, Надя и Булдык – никогда не сложится. Тут надо кого-нибудь изымать. Бедный дед, подумал я, это будет третий инфаркт, он не переживет.
   Надя опять подняла на меня измученные глаза и вдруг улыбнулась.
   – Вы так испугались, Саша. Что ж вы так испугались? Ну, идите, стращайте его, это ж ваша работа. Только учтите, что все действительно бесполезно.
   – Это не моя работа, – хмуро буркнул я, – меня попросили. В порядке общественной нагрузки.
   – А, – сказала она. – Ну, все равно. Идите. Я могу здесь постоять, чтобы не стеснять вас.
   – Да никуда я не пойду! – огрызнулся я. И мы опять обреченно замолчали.
   – Я люблю вас… – проговорил я, тоскливо глядя мимо нее, на окна школы. Мне было все равно, что она обо мне подумает, потому что со мной и так все было кончено. – Я не знаю, как это случилось, вы совсем не в моем вкусе, и вы мне, в общем, не нравитесь. Я вас люблю… Я все эти дни хожу и о вас думаю, и повод придумываю, чтобы встретиться. У меня на работе черт знает, какие неприятности, а я только о вас думаю. Я даже хотел пойти кровь сдать, чтобы вас увидеть.
   Она усмехнулась и проговорила:
   – Саша, Саша… Никакой перспективы. Я совершенное «не то». Вы хороший порядочный мальчик.
   – Из хорошей семьи, – зло подсказал я ей.
   – Конечно, – упрямо продолжала она, – из хорошей семьи. Мне про вас Валентина Дмитриевна все рассказала… Как вас на кафедре оставляли, аспирантуру предлагали, а вы из каких-то донкихотских соображений… в милицию…
   – Это все ерунда, – перебил я ее, – главное – я могу ушами шевелить.
   – Я старше вас, – веско произнесла она.
   – Я знаю. Вы на пенсии и у вас вставная челюсть.
   – У меня ребенок, – добавила она.
   – У меня тоже! Вы меня не переторгуете.
   Она вздохнула, наклонилась и сильно выжала в ведро тряпку. По всему было видно, что ей часто приходилось иметь дело с невменяемыми.
   – Саша… – грустно сказала она. – Все. Не морочьте себе голову. Выкиньте эту глупость из своей светлой головы. – Подняла ведро и, не оглядываясь на меня, вошла в подъезд.
   Я сидел на лавочке у подъезда и смотрел на акробатику падающих листьев. Куда их только не заносило… Так, ты готов, сказал я себе, иди домой. И действительно, хотел подняться и идти домой, потому как – ну, что здесь высидишь? Но в эту минуту из подъезда вышла Надя, в тех же брюках и свитере, в той же косынке. Села рядом со мной, неторопливо раскатала засученные рукава свитера и, щурясь от солнца, сказала, как будто и не уходила:
   – А мне на днях ордер должны выдать. Будет у нас с Митькой квартира, свой дом, своя крепость. И заживем мы как боги – в покое и благодати.
   – А я? – спросил я.
   – А вы идите домой, Саша, – мягко сказала она.
* * *
   – Ну, что? – с живым интересом спросила баба, открыв дверь, – что он сказал, этот Булдык?
   – Сказал, что больше не будет. Дал честное пионерское.
   – Вот видишь, Саша, ты сегодня действительно сделал полезное дело, – серьезно и с увлечением продолжала баба, – если б все, что ты делаешь…
   – Баба, кончай классное руководство, – перебил я ее. – Не трогай меня, ладно?
   – Ладно, ладно, я понимаю, ты устал… Да, ты знаешь, что в нашем домоуправлении собираются организовать кружок «Государство и право»!
   Я поплелся мимо нее в детскую, снял форму, стал медленно натягивать домашнее.
   – И я подумала, что ты бы мог выкроить время и вести этот кружок.
   – Никогда! – отрезал я. – Лучше сдохнуть, чем втравиться в ваше жэковское мероприятие. И я же просил, баба, не трогать меня сейчас, хоть пять минуточек.
   – Кто тебя трогает! Я просто рассказываю.
   Я повалился на тахту, лицом в подушку. Баба села рядом.
   – Люська из третьего подъезда просила, чтоб ты помог ей картошку с рынка принести, все-таки зима на носу, а она одна. Я обещала, что ты обязательно поможешь…
   Я молчал, уткнувшись лицом в подушку.
   – Да! – воскликнула она обрадовано, словно вспомнила что-то важное, – ты знаешь, почем литр теперь носит молочница молоко тете Соне?
   Я сел на тахте, отшвырнул подушку и заорал:
   – Я же просил! Можно меня оставить в покое?! Могу я полчаса пожить без твоих домоуправлений, Люсек и тетьсонь? Имею я человеческое право подумать о чем-то своем? Вдруг мне тошно сейчас, вдруг мне не до твоей Люськи, может быть такое или нет?!
   – По пятьдесят копеек… – тихо, по инерции закончила баба, поднялась и, прежде чем прикрыть дверь, сказала с оскорбленным видом:
   – Негде котику издохти…
   В молодости дед несколько лет служил в Белоруссии, поэтому баба знает много белорусских словечек и поговорок.
   Я лежал и слышал, как пришла со двора Маргарита, с грохотом бросила в коридоре железные совок и лопатку, крикнула:
   – А где Саша? – и баба ей ответила тем же оскорбленным голосом:
   – Вон твой Саша, в детской, ходит-ищет: «а где здесь у меня был пятый угол?»
   Маргарита ничего не поняла, погрохотала в коридоре фанерным своим ящиком с игрушками, и опять хлопнула дверью – побежала во двор, к друзьям. Уже на лестнице слышен был ее пронзительный вопль: «Юсупка! Только попробуй своим проклятым самосвалом наезжать…» – и все затихло. Маргарита оракул и лидер всей дворовой малышни. В этом она не в меня и не в Ирину, а наверное, в бабу с дедом.
   Потом пришел дед, и я слышал, как баба кормила его на кухне и они о чем-то тихо переговаривались.
   Зазвонил телефон. Я перевернулся на спину, протянул руку и снял трубку. Это звонил Гриша.
   – Ага. Ну, слушай, – не здороваясь, начал он. – Звонил я, значит, туда…
   – Куда? – тупо спросил я, и сразу спохватился, и выкрикнул: – Да, да! Слушаю!
   – Твой веселый действовал не один, их двое было… Товарные вагоны обчищали… Обходчик помешал, они его убрали… – Григорий говорил медленно, не договаривая, не называя, как водится, имен… – С кражей этой, квартирной, конечно, не было придумано заранее, но когда взяли – сориентировался и быстро сообразил…
   – …что даже удобнее отсидеться у нас под крылом, – глухо продолжил я. – Ну, спасибо тебе, Григорий.
   – Не за что, хрыч… Дело попало к парню одному, с которым вместе работали. Завтра подробнее расскажу.
   Я положил трубку. Значит, такое дело… Значит, месяц я танцевал на ниточках под управлением артиста Сорокина. Все прекрасно было задумано, и следователь попался удобный – замечательный олух Саша. Да вот, оказия – транспортники, черти, хорошо работают, замели…
   В этот момент в комнату вошла баба и присела возле меня. На вилке она держала горячий, поджаристый, с янтарными боками, пирожок.
   – Баб, – спросил я, – в кого я такой бездарный?
   – Ты не бездарный, – ответила она, – просто ты занят не своим делом.
   – А какое мое дело? – полюбопытствовал я, – ты укажи мне, я побегу его делать.
   – Не лезь на рожон, – сказала баба устало, – ты спросил, я ответила… На вот, первый пирожок попробуй, – и спросила, дружески подтолкнув меня локтем: – Саня, а ты что – так и не придумал повода для встречи?
   Я сказал ей с тихим отчаянием:
   – Чего ты веселишься? Ты знаешь, кто она? Она дочка твоего Булдыка.
   Я еще в жизни своей не видел, чтобы человек так вытаращивал глаза. Я даже испугался за бабу. Это мне уже показалось каким-то фокусом, чудовищной демонстрацией сверхъестественных возможностей человеческого глаза. Чтобы вывести ее из шокового состояния, я кивнул на пирожок и спросил:
   – С картошкой?
   – С капустой, – пролепетала баба. – Саша, ты нас убьешь.
   – Ты всю жизнь знаешь, что я люблю с картошкой, и всю жизнь печешь с капустой, – сказал я, – для своей Маргариты, – снял пирожок с вилки и стал машинально жевать его.
   – Это серьезно? – трагическим голосом спросила баба.
   Она так и сидела с поднятой вилкой, как Нептун с трезубцем.
   – Очень. Я ее люблю.
   Баба медленно, как-то лунатически поднялась и, не глядя на меня, вышла из комнаты. И в это время зазвонил телефон. Я снял трубку.
   – Привет, Санек! – крикнула Ирка из столицы нашей Родины.
   – Здорово, – буркнул я.
   – Ну, как вы там? Как вы живете?
   – Нормально, – сказал я, – как ты?
   – Ой, Санек, такая неприятность у нас! Я ведь чего звоню…
   – А что случилось? – быстро спросил я.
   – Ну, так ведь в той посылке, что баба нам прислала, обе банки с айвовым джемом разбились.
   – Ну, – я ничего не понимал. – А что случилось?
   – Банки с джемом разбились, обе. Начисто. Без джема мы остались, ты так бабе и скажи.
   – Ирка, – спросил я, – а что у тебя случилось-то?
   – Тьфу! – воскликнула моя божественная сестра. – Позови бабу к телефону!
   И тут я понял наконец, что у нее случилось. Несчастье стряслось. Беда. Банки разбились. Обе. Начисто.
   – Слушай, – тихо спросил я, – а ты собираешься зимой приехать?
   – Зачем? – спросила она.
   – Ты собираешься зимой приехать?! – заорал я. – С ребенком повидаться?!
   – Ты что, с цепи сорвался? – как-то беспомощно проговорила она. А я и в самом деле с цепи сорвался.
   – Ты ребенка своего собираешься увидеть?! – орал я, – ты хоть помнишь, что у тебя дочь есть?! Или ты совсем с той сигаретой на канате запрыгалась?!
   – Что ты кричишь, Саша, подожди, – слабо доносился до меня Иркин голос.
   – Ты хоть помнишь еще, что ты – мать? – гаркнул я в последний раз, потому что в горле у меня пересохло, и голос осекся. И в наступившей тишине Ирка как-то речитативно и торжественно сказала:
   – Помню… У меня скоро будет ребенок, Саша.
   Я молчал. Не понял.
   – В каком смысле? – спросил я.
   – Ну, ты что-о… – тихо протянула она, и я все понял.
   – Ира… а ты… это… ну… ты… как… того… – забормотал я и вдруг захохотал, безумно, до слез, хотя мне было совсем не до смеха, совершенно не до смеха, даже наоборот. Я хохотал до икоты, а Ирка кротко ждала, когда это кончится.
   – Ну, молодец, – наконец, тяжело дыша, выговорил я, – ну, давай, я буду ждать. Только ты мне теперь мальчика давай. Для разнообразия…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация