А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Старые повести о любви (сборник)" (страница 8)

   – Товарищ Киселев? Василий Степанович?! Ну, как ваши дела, родненький?
   Василий Степанович был нашим соседом в старом доме. Баба время от времени позванивала ему и его прикованной к инвалидному креслу супруге.
   – Как вы поживаете, голубчик?! – кричала Маргарита, тыча пальцем в номерной диск. – Что?! Что-о?! – Следовала трагическая пауза, полная ужаса постижения страшной новости, и дальше уже действие разворачивалось с уклоном в мою тематику. – Убили?! Вашу жену?! Кошмар! Одну минутку, я ей перезвоню… Але! Жена? Здравствуйте, родненькая. Это вас убивают? Да? Да?! Але, Василий Степанович, да, вашу жену убили, дорогой мой…
   При этом было совершенно непонятно, как Маргарита представляет ситуацию. И почему Василию Степановичу и его якобы убиваемой жене нужно звонить по разным телефонам. Но если я пытался выяснить у Маргариты детали, она замыкалась, ее толстая физиономия затуманивалась и в глазах появлялось выражение необъяснимой обиды. Я горячился. Дело кончалось ссорой.
* * *
   Маргарита услышала, как я открываю дверь, и примчалась в прихожую. Она всегда подстерегала мое появление после дежурства.
   – Ой, Саша! А почему ты как поздно? В тебя стреляли? Ты за бандитом гнался?
   – Дай-ка тапочки, – попросил я, – и достань из портфеля лимоны и окорок… А где баба?
   – Баба на рынок ушла…
   Я прошел в детскую и сказал в дверях:
   – Повесь трубку на рычаг и не смей подходить к телефону. Совсем очумела, мать моя. Из-за твоих игр домой дозвониться невозможно.
   Маргарита надулась и покорно прошлепала к телефону обиженной походкой. Я сказал ей вслед:
   – Меня не трогать. Я отдыхаю…
   Надо было поспать, но как всегда после дежурства я не мог уснуть сразу. Мелькали в уставшей голове ночные лица, тени, глухие переулки, свет фар по глиняным заборам в тупиках. Лежал на тахте, держа на животе гитару и пощипывая струны.
   Над моим плечом пролетел легкий вздох, я оглянулся. Это Маргарита слушала треньканье и умильно созерцала меня своими сине-зелеными глазами. Я вывернул голову, чтобы лучше ее видеть.
   – Маргарита, что за вид? – строго спросил я. – Как стоишь? Не грызи палец! Подбери живот! Когда ты на диету сядешь?
   Она послушно втянула живот и миролюбиво спросила:
   – А ты чего сейчас играл?
   – Так, пустяки…
   – А я себе буду братика родить… – вдруг поделилась она.
   – Молодец…
   Но Маргариту не удовлетворила такая кислая реакция. Она попыталась меня заинтересовать:
   – Знаешь, как его будут звать?
   – Мм… мм?
   – Иван Петрович…
   – Именно? Что так?
   Она понурилась, разгладила краешек подушки, на которой лежала моя голова, и с тихим достоинством сказала:
   – Ну, просто… Я решила… Рассказать тебе стишок? – предложила Маргарита:

Дядя Хрюшка, дядя Хрюшка
Из помойного ведра,
Я такого дядю Хрюшку
Ненавижу никогда.

   – Гениально, – сказал я. – Кто автор?
   – Где? – доверчиво спросила она.
   – Это ты сама сочинила?
   – Сама, – скромно, но горделиво подтвердила она. Я оглядел ее всю, с вороха каштановых кудрей до маленьких клетчатых тапок, и вздохнул:
   – Ой, Маргарита, боюсь, что ты сперла это незаурядное произведение у кого-то из своих талантливых сверстников.
   – А? – спросила она. – Саша, ты какой?
   – То есть? – не понял я.
   – Ну, ты какой: грустный, веселый или нормальный?
   – Грустный, – сказал я, вздохнув.
   – А почему?
   – Потому что ты крутишься перед глазами и не даешь мне отдохнуть.
   Маргарита рассмеялась снисходительным смешком и сказала:
   – Ой, Саша, вечно ты грустишь из-за всякой ерунды. – Потом просунула свою глупую кудрявую голову мне под мышку и попросила:
   – Можно я посплю с тобой?
   – Нет уж, Марго, ты совсем разошлась! Стоит мне после дежурства прилечь, как ты уже на голове сидишь.
   – Я не буду на голове, я – рядышком… – а сама уже карабкалась на тахту, устраивалась под боком. Эта хитрюга надеялась вытянуть из меня какую-нибудь очередную ужасную историю.
   – Саша, – прошептала она. – А кого сегодня убили?
   – Тьфу, Маргарита, какая ты кровожадная девица! Лучше я тебе «Алису» почитаю. Когда проснусь.
   Она поворочалась под боком, потолкалась коленками и затихла. Одна ее каштановая кудря щекотала мой подбородок. Я пригладил ее ладонью и закрыл глаза.
   И почти сразу вышли мы с Маргаритой на летний луг, в полдень, и лежала в траве неподалеку телочка, привязанная веревкой к колышку. Телка лежала на боку и кротко смотрела на Маргариту большими темными глазами. Маргарита потрогала ее переднюю ногу в белом нарядном чулке, с аккуратным копытом и сказала весело:
   – Холодец! Здравствуй, Холодец!
   Я взмыл над Маргаритой, над кроткой телочкой, над летним лугом, и полетел выбивать кабель и трубы. Я летел кролем в прохладном голубом небе и ощущал такое блаженство, какого не знал никогда. «Кроме того – думал я, разводя руками в упругой толще неба, – отсюда удобнее наблюдать за теми, кто ворует мрамор на памятники…» Но этой важной мысли я не додумал, потому что внизу кто-то хрипло и длинно выругался, и Гришка Шуст позвал меня с земли громким шепотом:
   – Саша!.. Саш…
   – А? – я вздрогнул, очнулся и сел. Маргарита смотрела на меня исследовательски-задумчивым взглядом.
   – Саша, – повторила она шепотом, – а почему у тебя сердце так громко стучит? Просто ужас!
   – Вот дура ты, Марго… – пробормотал я, заваливаясь на подушку. – Ведь я живой… Оно и стучит…
   Потом, сквозь тяжелый душный сон, над ухабами измотанного бессонной ночью сознания, появилась баба и парила над нами, и укрывала нас с Маргаритой красным клетчатым пледом.
* * *
   Вечером пришел с работы дед и, не раздеваясь, не снимая туфель, крикнул из прихожей:
   – Сынка, ну что – был в метро?
   – Был.
   – Ну, ну? – он так и стоял в плаще – маленький, с седыми щеками, в смешной, великоватой для него шляпе.
   – Отказали. Я им не подхожу.
   – Почему?! – возмутился он.
   – Осанка недостаточно представительная, – сказал я.
   – Как? – так же оскорбленно воскликнул он. – А ты сказал, что у тебя диплом с отличием? Что ты единственный из всего выпуска защищался на английском? Что ты в совершенстве…
   – И что умею ушами шевелить, – перебил я его. Он сразу все понял, молча разделся и закрылся у себя. Глупая Маргарита, которая по молодости лет не чувствовала еще атмосферы в доме, увязалась за ним и стала канючить и напоминать, что дед обещал повести ее в кино.
   – Оставьте меня в покое! Все! – крикнул дед и хлопнул дверью. Оскорбленная Маргарита умчалась в детскую, и сразу оттуда послышались тягучие рыдания. Я приоткрыл к ней дверь. Маргарита в исступлении била кулаками подушку. Я встал в двери, и она обернула ко мне зареванную физиономию.
   – Правильно, дай ей как следует, – посоветовал я, – чтоб больше не смела. Выбей из нее дурь окончательно.
   – Пойду по белу свету искать хорошую семью, – сказала Маргарита сопливым голосом.
   – Дед, – крикнул я, стоя в дверях детской, – не переживай. Устроишь меня в ларек «Пиво-воды». – Повернулся к Маргарите и сказал: – Не расстраивайся, Марго. В субботу пойдем в гости к дяде Грише.
* * *
   Но в субботу я к Шусту не попал, потому что заболела Маргарита. Заболела-то она днем раньше, но именно в субботу утром я брился в коридоре и вдруг увидел кусок Маргариты в зеркале. Правильнее сказать – в коридорном зеркале отражался дальний угол комнаты с частью дивана, на подушке которого лежала растрепанная Маргариткина голова и покорно смотрела на меня в зеркале страдальческими зелеными светлячками. И тогда вдруг на меня сошло леденящее озарение. Я понял, чем больна Маргарита. Я выдернул штепсель из розетки, бритва заткнулась, я спросил с тихим ужасом:
   – Марго, у тебя живот болит?
   – Болит, – спокойно сказала она.
   – А… тошнит?
   – Тошнит, – с некоторым даже удовольствием подтвердила она. Я с бритвой в руках прибежал на кухню, закрыл дверь поплотнее и сказал бабе:
   – У Маргариты желтуха!
   Баба ахнула и опустилась на табурет. Она не стала спрашивать, с чего это я поставил такой безапелляционный диагноз, потому что с паникой у нас в семье все в порядке – она носится в воздухе, мы ею дышим. Просто баба тихо заплакала и шепотом стала проклинать свою жизнь.
   – Баба, не дрейфь, – сказал я. – Сейчас это быстро лечится.
   Первым делом с четвертого этажа была спущена Валентина Дмитриевна, наш домашний доктор. Она лечила всех соседей, в том числе бабу, деда, меня и Маргариту со дня ее рождения.
   – Я думаю, это обычный грипп, – сказала Валентина Дмитриевна, послушав и помяв Маргариту. – Но чтобы полностью исключить гепатит, чтоб вы жили спокойно, я пришлю завтра из нашей поликлиники милую девочку, медсестру Надюшу. Она возьмет кровь на анализ. Только, Евдокия Степановна, голубчик, вы сами, конечно, понимаете, у Надюши выходной, в воскресенье она не обязана, ну и…
   Баба сделала обиженное лицо и замахала руками:
   – Валентина Дмитриевна, золото вы наше, как вы могли подумать! Конечно, отблагодарим! Конечно, девочка не обязана…
   В воскресенье с утра мы ждали милую девочку медсестру Надю. Маргарита лежала тихая и торжественная, многозначительно положив на живот обе руки. Часа полтора я забавлял ее, показывая, как ходит обезьяна Джуди, стучал себя по голове согнутыми костяшками пальцев, рычал и изображал бандитов, но скоро истощился, притомился и прилег на тот же диван, валетом к Маргарите, захватив с собой для компании Бабеля.
   Дед с бабой собирались на рынок и о чем-то препирались в прихожей.
   – Саша, покажи еще раз Джуди, – попросила Маргарита. Я, не отводя глаз от страницы «Конармии», выдвинул нижнюю челюсть, рассеянно постучал по своему черепу обезьяньей рукой и сказал утробным рыком: «У! У! У!»
   – А еще?
   – Все. Концерт окончен. Отстань, Марго.
   – Саня! – напомнила из прихожей баба, – не забудь. Вот пятерка, на тумбочке под зеркалом. Дашь девочке.
   – А не многовато? – спросил дед.
   – Девочка не обязана, – отрезала баба. Дед попытался сострить что-то насчет моей профессии и взяток, но баба вытолкала его из квартиры, вышла следом сама и захлопнула дверь. Несколько секунд я читал спокойно, потом Маргарита сказала:
   – Саша, я – вооруженный бандит…
   Я молчал.
   – Саша, повернись ко мне, – укоризненно просила она, – ну, займись больным ребенком.
   Наконец я сдался, отложил книгу и несколько раз на глазах Маргариты отрывал и проглатывал большой палец собственной правой руки, а потом дрыгал им к тихому ее восторгу. Потом надел на руку тряпичного зайца с пластмассовой бездарной головой, и он стал беседовать с Маргаритой.
   – Марго, – глупо улыбаясь, спросил заяц тонким голосом, – а почему ты валяешься в постели среди бела дня?
   – В городе желтуха, – серьезно объяснила ему Маргарита.
   И тут в дверь, наконец, позвонили.
   Милая девочка оказалась худющей, весьма энергичной особой маленького роста. Она была даже меньше меня. Мне сразу не понравилось ее бледное веснушчатое лицо с большими кругами под глазами и командный голос. Наша взаимная антипатия началась с того, что я попытался снять с нее куртку, а она, дернув обоими плечами, сказала: «Бросьте!» и торопливо разделась сама. Я, бормоча что-то подобострастное, опустился на четвереньки и стал разыскивать для нее домашние тапки, которых, конечно же, не мог найти. Тогда она, вторично скомандовав «Бросьте!», обошла мою идиотскую дворняжью позу и вошла в комнату босиком.
   – «Ну и черт с тобой», – подумал я, поднимаясь с четверенек. Маргарита увидела стеклянные колбочки и резиновые трубочки и на всякий случай заорала благим матом.
   – Папаша! – крикнула милая девочка, – возьмите ребенка на руки! И шевелитесь, ради бога, сколько я у вас тут сидеть буду!
   «Между прочим, не за спасибо пришла», – мысленно огрызнулся я, и схватил свою горячую, толстую, орущую Маргариту.
   – Сядьте!
   Я сел.
   – Держите ее! Ноги держите! Она меня не подпускает!
   Я зажал Маргаритины ножки между колен, руками обхватил все остальное, извивающееся, как пойманный черт, и зажмурил глаза, чтобы не видеть Маргаритиной крови.
   Началась экзекуция. Маргарита беспрерывно сигналила в мое ухо густым протяжным гудком.
   – Не капает ни черта! – крикнула милая девочка. – Давайте другую руку!
   – Может быть, не надо? – жалобно попросил я. – Может, обойдется?
   Маргарита перекрывала наши голоса своим басом.
   – Делайте, что я говорю! – скомандовала милая девочка. – Ой, какой избалованный ребенок!
   Наконец, когда Маргарита изоралась и измучилась, все было кончено. Я ненавидел милую девочку. Она молча сложила свои причиндалы в сумку и вышла в коридор. Я обежал ее и выступил вперед, преподнося пятерку, как преподносят в колхозах хлеб-соль дорогим гостям.
   – Спасибо… Мы так благодарны вам, – угрюмо бормотал я, не зная, куда ей сунуть эту проклятую пятерку. Ведь есть же люди, которые умеют это делать как-то легко, красиво, достойно. Я не умею.
   – Зачем это? – спросила она, в упор глядя на меня внимательным отчужденным взглядом.
   – «Тяжелая баба, – подумал я. – Тоже не умеет все это как-то легко, красиво…» И опять забормотал:
   – Ну, как же… Ведь вы не обязаны… Воскресенье… Мы так благодарны.
   – Я пришла, потому что Валентина Дмитриевна просила, – отрезала она. – А это уберите, – и потянулась к вешалке за курткой. Я разозлился. «Ну нет! – подумал я, – еще обязанным тебе оставаться?» И опять принялся всучивать ей пятерку.
   – Нет, вы возьмите, пожалуйста… Как же так… Нам неловко. Мы не позволим…
   Почему-то, бормоча, я все время называл себя императорским «мы», хотя, конечно, понятно почему: я представлял собой себя и возмущенно-благодарных бабу с дедом.
   Я бормотал ненавидящим голосом пошлые благодарственные глупости, совал куда-то, в направлении ее корпуса, купюру, а она хватала мои руки, отпихивала их и восклицала:
   – Что вы делаете? Что вы делаете? Что вы делаете?
   Все это было похоже на небольшую драчку.
   – Нет, уж вы, пожалуйста, возьмите! – крикнул я. – Вы ставите меня в глупое положение!
   – Это вы меня ставите! Я просто для Валентины Дмитриевны, потому что Валентина Дмитриевна… – и все хватала мои руки и жалобно выкрикивала: – Что вы делаете? Что вы делаете?!
   И тут я придумал гениальную штуку. Я снял с вешалки куртку медсестры и, хотя та немедленно предъявила свое «бросьте!», насильно натянул на ее тощие плечи. Пятерку незаметно сунул в карман куртки.
   – Ну, спасибо, – облегченно выдохнул я.
   – Просто Валентина Дмитриевна такой человек… – бормотала она по инерции, не поднимая глаз.
   И вдруг подняла, и я увидел, какие это уставшие, умные глаза. Я молча открыл дверь, и она также молча выскользнула на лестницу, не прощаясь. Ая добрел до детской, где лежала Маргарита, остановился посреди комнаты и громко сказал в пространство:
   – Все!
   В этот момент позвонили в прихожей. Я знал – кто это, просто не думал, что она обнаружит пятерку так скоро. Медсестра влетела в квартиру, и в коридоре между нами вторично произошла небольшая свалка. На этот раз она – красная, возмущенная, – совала мне пятерку, а я хватал ее за руки и беспомощно выкрикивал:
   – Что вы делаете? Что вы делаете? Что вы делаете?
   Руки у нее были худенькие и горячие, а волосы выбились из-под берета на лоб и лезли в глаза. В конце она исхитрилась сунуть эту ненавистную бумажку за ворот моего свитера, что было с ее стороны неслыханной подлостью, потом привалилась к стене и, тяжело дыша, сказала:
   – Дайте валидолу.
   Я принес с дедовой тумбочки валидол, она отломила полтаблетки, положила под язык и проговорила, упрямо глядя в стену перед собой:
   – Почему обязательно за деньги? Что, я не понимаю? У меня самой сын в больнице… с желтухой… И Валентина Дмитриевна рассказывала о вашей девочке.
   Я вдруг вспомнил ее имя.
   – Надя… – сказал я, – может быть, надо помочь? Чем я могу вам помочь? Что нужно?
   – Ничего не нужно, – сказала она и заплакала. – Ничего мне не нужно… ничего…
   Дело приняло для меня совсем скверный оборот. Я привалился к противоположной стене и молча смотрел на Надю, не зная, что делать дальше. Наверное, следовало взять ее тощую лапку и пожать, и погладить, и сказать что-то ласковое, но я сроду таких штучек делать не умел, и вообще, с женщинами я – швах. Она вытерла слезы и сказала:
   – Дайте пожевать что-нибудь. Я с утра на уколах, поесть не успела, а ехать еще в больницу к сыну на другой конец света.
   – Надя! – возопил я, – у нас борщ! И пирожки! Я подогрею.
   – Нет, я не успею. Кусок хлеба и что-нибудь… колбасы или сыра… Если можно… Я уже опаздываю.
   Я поскакал на кухню, свернул большой куль из газеты, побросал в него пирожки с капустой, на которые у бабы несравненный талант, схватил из буфета пригоршню конфет, несколько яблок.
   – Ой, я столько не унесу, что вы! – сказала она.
   – Унесете, – строго возразил я, набивая конфетами карманы ее куртки.
   – До свидания, – она повернулась, чтобы выйти.
   – Постойте! – сказал я, – тут… куртка у вас… в известке… – схватил щетку и судорожно стал тереть рукава ее куртки.
   – Спасибо… До свидания.
   – Постойте! – сказал я, – когда я вас увижу… в смысле… результатов анализа…
   – Вам завтра Валентина Дмитриевна скажет. До свидания.
   – Постойте! – безнадежно выкрикнул я. – Я провожу вас!
   – Нет-нет, ни в коем случае! – отрезала она. Мы чинно пожали друг другу руки, и она ушла. Я не выскочил на балкон смотреть сверху, как она переходит через дорогу, хоть почему-то мне хотелось это сделать, а зашел в детскую. Маргарита лежала на диване зареванная, изнемогшая от пережитой своей маленькой драмы.
   – Саша, – тихо и озабоченно спросила она, – врачуха взяла синий рубль?
   Я наклонился и потрогал губами ее вспотевший лоб.
   – Саша, – также тихо и грустно проговорила Маргарита. – Давай так играть, как будто ты был моя собака, а я была твой человек…
* * *
   Едва я открыл ключом дверь, в прихожую вылетела клокочущая баба и выпалила:
   – Старый дурак! – потом вгляделась в меня в темноте прихожей и сказала жалобно: – А, это ты, Санечка…
   Я принялся расшнуровывать туфли.
   – Баба, единственно, чем могу тебя утешить, что лет через тридцать я вполне сгожусь под это определение.
   – Ты знаешь, что он сделал? – возмущенно воскликнула баба, – он повел больного ребенка в кино, на какой-то двухсерийный фильм. Вот, оставил записку. Я только на партсобрание сбегала, представляешь? Я их только на два часа каких-то оставила! Прихожу – никого нет. Вот, полюбуйся, он даже ей шапку не надел, в берете повел. Ей уши продует, а она только после гриппа!
   – Ну, не переживай. Может, обойдется…
   Сегодня я мотался два раза в тюрьму, пообедать не успел, устал, как пес, но не в этом было дело. А дело было в том, что на моего веселого Сорокина, которому я уже подписал обвинительное заключение и собирался передать дело в суд, пришел сегодня запрос из транспортной милиции.
   – Вот, пожалуйста, – сказал мне утром хмурый Гришка Шуст, – я тебя предупреждал. Я не злорадствую, но, может, хоть это чему-нибудь научит тебя, сердобольного.
   – А что случилось? – спросил я, уже по выражению Гришиного лица понимая, что ничего приятного ждать не стоит. Григорий молча подал мне бумагу и стоял рядом, ждал, пока я прочту.
   – Ну, – спросил он, когда я опустил листок. – Приятный сюрприз?
   – Гришка, – тихо сказал я, – это ведь он потому такой веселый был…
   В запросе сообщалось, что на таком-то километре такой-то железной дороги убит обходчик такой-то. По некоторым данным, есть основания полагать, что преступление совершено рецидивистом Сорокиным Ю. А., в настоящее время находящимся под следствием в таком-то отделении милиции… ну и так далее…
   – Еще бы, – усмехнулся Гришка. – Есть разница – вышка или отсидка на малый срок. Ты созвонись с транспортниками, они его заберут для расследования. Интересно, из-за чего он обходчика пришил. Из-за документов, наверное…
   Я вспомнил, как позавчера прощался с Сорокиным.
   – Так помни, Юра, я помогу с работой. Запиши мой домашний телефон.
   Он аккуратно, четкими круглыми цифрами записал мой телефон и адрес.
   – Спасибо, Саша, – и потряс мою руку. – Ты человек, знаешь… Впервые такого встретил.
   Я вышел, и дверь камеры глухо и мертво стукнула – наглухо, намертво, и вот тогда мне стало тяжело, в тот момент, когда он там оставался, а я уходил по коридору.
* * *
   – Не может быть, – сказал я Гришке, – это ошибка. Ну, украл, ну, угнал когда-то автофургон… Но человека убить! Я даже как-то привязался к нему, обещал с работой помочь.
   – На прощание не поцеловались? – спросил Гришка хмуро. Он сел за стол, подвинул к себе какое-то «дело» и стал его листать, время от времени трогая то правый, то левый ус крупными холеными пальцами.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация