А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Старые повести о любви (сборник)" (страница 10)

   Когда я положил трубку, я понял, что больше в этой комнате находиться не могу, я разобью что-нибудь. Правда, не было гарантии, что в другой комнате или в кухне мне полегчает, но я все-таки рванул плотно закрытую дверь, вышел, пнул дверь в кухню и увидел бабу с дедом. Они сидели рядышком за пустым, чисто вымытым кухонным столом – седенькие, горестные – и решали мою судьбу.
   – Можете меня поздравить, – злорадно выпалил я, – у меня будет ребенок!
   – Дуся, ну что я говорил? – встрепенулся дед. Вид у него был несколько даже торжествующий. Я бы сказал – горестно-торжествующий, но вряд ли это возможно себе представить. – Ну, что я говорил! Конечно, он вляпался в историю. Она беременна, и теперь шантажирует его, чтоб он на ней женился.
   Я задохнулся.
   – Ку… Кого?! Ты что?! – спросил я деда. – Совсем сбрендил?
   – А этот дурак из себя благородного ломает, – продолжал дед, глядя не на меня, а на свою Дусю. Дуся внимала ему с убитым видом. – На сколько она старше его, эта невинная девочка, на десять лет?
   – На двадцать пять, – сказал я тихо. – Что дальше?
   – А то, что тебя спасать надо! – и тут дед поднял на меня взбешенные глаза. Это был не дед. Это был полковник.
   – Я сам с ней встречусь, и все улажу. Дадим ей в зубы, сколько она потребует, и пусть катится!
   Я молчал и смотрел на него. Мы с полковником молча смотрели друг на друга.
   – Коля! Саша!! Вы что?! – заметалась баба. Хотя мы с полковником просто смотрели друг на друга. Может быть, баба испугалась, что во мне проснется тот, молодой, рожа усатая, который бил из-за нее смертным боем всех хахалей.
   – А твоей внучке, твоей Ирке, – заговорил я и вдруг с ужасом понял, что ничего не говорю, а только открываю беззвучно рот. Тогда я взял себя в руки. – А твоей Ирке, нашей Ирке, – выговорил я, – ты помнишь, даже денег никто не предлагал. Взял бы ты те деньги за Маргариту?..
   И тут дед стал как-то спокойно и медленно клониться влево. Я ничего не понял, мне показалось, что он хочет поднять коробок спичек, упавший рядом с табуретом. Но баба вдруг коротко взвыла, подхватив его голову, прижала к груди, и мы с ней поволокли деда в комнату, на тахту.
   – Беги за Валентиной Дмитриевной! – крикнула баба.
   Дед лежал на спине, молча смотрел в потолок и только его крепкий волосатый кулак беспрестанно сжимался и разжимался.
   – Семьдесят четыре… Семьдесят пятый… – медленно и спокойно проговорил он. – Закругляюсь…
   – Коля, молчи! – взвыла баба, плача и трясясь, – молчи, Коля!
   Валентина Дмитриевна – в домашнем халатике, растрепанная, в тапочках на босу ногу, прибежала сразу. Она выслушала деда, почему-то напряженно глядя не на него, а на бабу и строго сказала:
   – Нет, нет, Евдокия Степановна, голубчик, нет. Перестаньте плакать. Это не инфаркт.
   Потом она сделала деду укол, пообещала зайти еще раз, попозже, и ушла. Дед лежал тихо, прикрыв глаза, а мы с бабой сидели рядом. Разумеется, об Иркиной новости сегодня лучше было молчать. Я попытался представить себе ее будущего ребенка – некое существо, вроде Маргариты, такое же толстое, глупое и родное, но у меня ничего не получалось. Нет, подумал я, конечно нет, ведь это будет ребенок Виктора, а Виктор – крепкий мужик, настоящий, никому он его не отдаст. И вырастет Иркин сын на манеже, и сделает его отец цирковым артистом, а к нам он будет приезжать на каникулы, и меня будет называть, как и положено, дядей Сашей…
   – Саша, – проговорил вдруг дед, не открывая глаз.
   – Да успокойся, – буркнул я. – Никто никакого ребенка не ждет. Турнули твоего замечательного внука, как зайца лопоухого…
   – Обещай мне…
   – Нет! – отрезал я. – Я люблю ее и женюсь на ней все равно. Я ее доконаю, как ты бабу доконал. Она за меня со страху выйдет.
   И тут бледные его губы дрогнули и мне показалось, что дед самодовольно ухмыльнулся в усы.
   – Тогда хоть обещай, что с работы этой проклятой уйдешь! – простонала баба, – сколько можно нас мучить! – слезы бежали и бежали по ее лицу, и она их не вытирала.
   – Уйду, – сказал я. – Уйду.
   – Хоть шерсти клок с него выдрали, – всхлипнула баба. Она не подозревала, что этот клок давно и мучительно я выдирал из себя сам.
   Тогда дед наконец открыл глаза и тихо сказал:
   – Сынка, ты должен помнить, что на тебе – Маргарита.
   – Маргарита! – ахнула баба. – Маргарита на улице! А темно-то!
   Тут обнаружилось, что в суматохе мы забыли засветло загнать в дом Маргариту, и теперь она на призывные бабины вопли с балкона не отзывалась, и пришлось мне бежать во двор, разыскивать эту несносную девицу.
   Я обегал весь двор, все подъезды, всех ее приятелей, я охрип от крика. Маргариты не было нигде. Внутренности мои заполняла слепая ярость и леденящий, безотчетный ужас перед неизвестным.
   – Маргарита! Маргарита-а! – выкрикивал я через каждую минуту и бормотал: «Дрянь! Ну, погоди! Только объявись – убью! Шкуру спущу!» и опять кричал осевшим голосом: «Маргарита-а!». В воображении моем возникали картины одна страшней другой, в горле колотилось растерзанное паническим страхом сердце. Я обегал и все соседние дворы. Когда же, отупев от ужаса, вернулся к нашему подъезду, чтобы звонить своим ребятам и поднять на ноги всех, я вдруг в темноте увидел Маргариту.
   Она сидела в песочнице, под грибком и приветственно размахивала своим зеленым грузовиком.
   – Здорово я спряталась от тебя? – похвасталась она, подбегая, – как ты громко кричал, Саша, как медведь в цирке!
   Я молча опустился на корточки, обнял Маргариту ватными руками и прижался лицом к ее пузу, где на сарафане был пришит карман с вислоухим зайцем.
   Маргарита тоже обняла меня, больно ударив по уху грузовиком.
   – Ты мой любимый мужчина… – сказала она нежно и покровительственно. – У меня к тебе два вопроса, Саша: что такое «позвоночник» и что такое «дружба навеки»?..
* * *
   Я сидел в кабинете и собирался писать рапорт об увольнении на имя начальника управления, а Гришка ходил из угла в угол, похлопывая ладонью по столам и перешагивая через блеклые солнечные полосы на полу.
   – Я тебя понимаю, – говорил Гришка. – Самому до смерти надоело, ей-богу. Хочется пожить нормальной жизнью, иметь нормальных знакомых. Вчера иду из магазина, а возле пивнушки какая-то бабенция, видно, из бывших подследственных, орет мне: «Начальничек, хорошенький, что не здороваешься?»
   С самого утра я собирался написать, наконец, этот рапорт. Трех минут на него хватило бы, честное слово. Но я медлил. С утра готовился сесть за стол, взять ручку, упереться в этот бесстрастный листок бумаги и вывести на нем: «Довожу до вашего сведения…» ну и так далее. Три минуты, не больше. Потом отдать рапорт майору Вахидову, закончить дела и… И что же?
   – Кроме всего прочего, ловишь себя на том, что постоянно ворочаешь в голове обстоятельства очередного «дела», – слышал я голос Григория. – Вчера вырвался с Лизой в театр, первый раз в этом году. Гале набрехал, что дополнительное дежурство. Ваньку определили к соседке. Чем не жизнь? Сиди, наслаждайся искусством! А я смотрю, как на сцене героиня в любви объясняется, и думаю: «Ведь Зафар врет, что не знает Куцего». Помнишь, в деле с ограблением главного инженера текстильной фабрики? «Куцый, – думаю, – не такой дурак, чтобы на встречу с Зафаром наобум идти»… Наклоняюсь к Лизе и шепотом говорю: «Лиза, а ведь Зафар знает Куцего», а она, не отводя глаз от сцены, тоже шепотом отвечает: «Провались ты вместе со своим Куцым. Дай хоть на один вечер забыть, что и я воровка».
   С утра я положил на стол этот чистый белый листок. И сразу убежал от него, на допрос гражданки Баздаровой, учинившей дебош в доме свекра. В течение дня было еще несколько совершенно неотложных дел, и каждый раз, возвращаясь, я натыкался на неумолимый листок на своем столе. И вот рабочий день закончен… Три минуты, ей-богу, это даже смешно! Я взрослый человек, я обещал дома. Баба плакала, дед неожиданно оказался таким старым… Пора пожалеть их, в самом деле!
   – Может, все-таки передумаешь, хрыч? – спросил Григорий. Я поднял на него глаза. Оттого, что я сидел, а Гриша стоял, он показался мне еще выше – огромный, с атлетической грудью, которую красиво облегал синий свитер. Солнце из окна мягко освещало левую сторону его лица, широкую бровь, темный глаз и великолепный ржаной ус, спускающийся почти до скульптурного подбородка.
   – Гришка, – спросил я, – в тебе есть метр девяносто?
   – Обижаешь, – сказал он, – девяносто два. Так, может, останешься? Ты ведь умный, хрыч, наблюдательный, из тебя через пару лет…
   – Нет, Гришка, – сказал я, – слово дал. Понимаешь?
   Мы еще постояли с ним у окна, глядя, как Люся собирает костер из листьев и сора. Гришка открыл форточку и крикнул: «Люся! Сейчас пожарную охрану вызову!»
   Люся разогнулась, подняла голову и знаком показала, чтобы мы бросили сигаретку. Гриша достал из портфеля пачку «BT» и бросил ее через форточку, к ногам Люси. Та подняла пачку, изумленно покачала головой и послала Гришке воздушный поцелуй – смешная, в старом мужнином пиджаке и стоптанных белых туфлях…
   – Ты домой? – спросил я.
   – Нет. Дежурю, – ответил Гришка. – А ты так и не пришел ко мне. Галя пирог с капустой пекла. И Аленка ждала тебя, невеста твоя. Ей в пятницу четыре стукнуло.
   Я взглянул на него и подумал – что ж я с ним делаю? С ним, с Галей? Почему укрываюсь от них? Почему боюсь их лиц, их глаз? Себя потревожить жалко? И сказал:
   – Прости, Григорий. Я обязательно приду, с Маргаритой. В эту субботу, хорошо? Только не надо с капустой. Я с картошкой люблю.
   – Да не переживай так, – сказал он и обнял меня за плечо. – Прямо лица на тебе нет. Ты еще всеми нами командовать будешь. У тебя же не башка, а чистое золото.
   Я махнул рукой и пошел к дверям.
   – А рапорт? – спросил Григорий. – Так и не написал?
   Я вернулся, взял листок со стола, смял и бросил в корзину, чтоб он не мозолил глаза.
   – Завтра напишу, – твердо сказал я. – Что я – не успею?
   – Успеешь, конечно, – сказал Григорий и почему-то хитро рассмеялся.
   Я хлопнул дверью и пошел по коридору. И слышал, как Григорий все еще смеется в кабинете.
* * *
   …Наверное, не нужно было идти сегодня к Наде, но я пошел. Одно к одному, день сегодня такой выдался. Я поднялся на четвертый этаж и позвонил в квартиру тридцать восемь. Открыл мне довольно несвежий парень, в мятой голубой майке и таких же мятых брюках. Судя по всему, он был уже прилично «поддатый».
   «Это не мое дело, – сказал я себе. – Все. Я почти свободен. Я не следователь, я нормальный гражданин. Мне нет дела до того, сколько сомнительных элементов проживает в нашем районе».
   – Здравствуйте, позовите, пожалуйста, Надю, – попросил я.
   – А ты кто есть? – спросил он.
   – Володька! Закрой дверь, сквозит! – крикнул из комнаты мужской голос.
   – Надю позовите, пожалуйста.
   – А Надька здесь больше не живет, – почему-то злорадно сказал он. – Квартиру получила.
   – По какому адресу? – спросил я. – Адрес скажите, пожалуйста!
   – Нет адреса, – с удовольствием проговорил он. – Не оставила, ясно? Не хочет с родней знаться, ясно тебе? Вот и дуй отсюда, пока уши торчком.
   Я повернулся и стал спускаться вниз. «Ладно, – подумал я, – Надю я найду и так. Все остальное – не мое дело».
   Парень в голубой майке стоял в дверях и с видимым удовольствием смотрел мне вслед.
   – Володька, кто там еще? – крикнули из квартиры. – Закрой дверь, сквозит!
   – Надькин мужик какой-то… – громко ответил Володька. – Смотреть не на что… А та, голубица, тоже, строила из себя… – и он так же громко сказал о Наде слово, к которому я до сих пор не могу привыкнуть.
   Это слово гулким веселым эхом покатилось по подъезду.
   Тогда я повернулся и побежал вверх, к нему. Мне показалось, что я бегу слишком долго, слишком медленно, как во сне, или в воде, а он почему-то так и стоял в дверях и смотрел на меня с любопытством. Может быть, он думал, что я возвращаюсь узнать – не сильно ли сквозит на папашу Булдыка. Во всяком случае, он почему-то не сопротивлялся, когда я схватил его за обе лямки голубой майки, выволок на площадку и стал колотить о лестничные перила. От неожиданности он просто потерял ориентир и только впустую махал руками, ища опоры. Я успел прилично отделать его морду о перила, когда из квартиры выскочил папа Булдык, одной рукой схватил сына за ту же многострадальную майку и впихнул в квартиру, а меня сильно пнул в спину, так что я слетел вниз на целый пролет, и дальше уже мчал на своих двоих, не оглядываясь.
   Мне было весело. Все-таки здорово я отделал Володьку, хотя, конечно, нельзя забывать, что он был пьян, и значит, это несколько снижает торжество по поводу победы.
   Я шел домой и думал, почему у меня так нелепо складываются отношения с будущими родственниками… Что Маргаритин отец Толя-рыжий, что эти голубки…
   Куда я все лезу и что хочу доказать? Что я страстно хочу изменить в этих людях? И почему думаю, что я, именно я, имею право заставить их поступать так, а не иначе? Ведь я всего лишь один из них… Дурак, думал я, ты ж сам себя убеждал, что отныне свободен, что тебе нет дела… Значит, все-таки, не свободен? Значит, есть, черт возьми, дело?
   – Все! – сказал я бабе в коридоре. – Завтра напишу рапорт. Вы довольны? Вы счастливы, наконец? Теперь мне все равно. Устраивайте меня. Пристраивайте меня. В метро. В «Торгпиво». В городскую ассоциацию ассенизаторов! В хорошую семью!
   – Тихо, – сказала баба. – Деду делают укол. Валентина Дмитриевна прислала к нам очаровательную девочку, Надюшу. Пойди познакомься и веди себя, как человек. Впрочем, разве тебе кто-нибудь понравится! Скажешь – книг мало читала, и на одной ножке плохо вертится… Что ты уставился на меня?
   Я расстегнул деревянными пальцами пуговицу на рубашке у ворота и сказала бабе:
   – Только не вздумай совать ей свои злосчастные деньги. Это моя будущая жена…
* * *
   Утром меня разбудил телефонный звонок. Я судорожно выхватил из-под подушки ручные часы. Четверть седьмого. Вчера я вернулся поздно, потому что провожал Надю, и мы долго сидели на раскладушке в ее новой совершенно пустой квартире, а под другую раскладушку спрятался Надин сын Митька. Он стеснялся меня и не хотел вылезать.
   Телефон все звонил, и я снял трубку. И не сразу узнал Сережу Темкина.
   – Саша, – сказал он странным голосом, – хорошо, что застал тебя…
   – А, привет работникам следственного отдела! – стараясь, чтобы получилось бодро, воскликнул я. – А я вам нынче волк свинье не товарищ, сыскные вы крысы! Копошитесь, братцы, а я вольный орел! Сокол! Ястреб! Беркут!
   – Саша, Григория убили… – тихо сказал он.
   И не ожидая моего голоса в трубке, словно понимая, что я не смогу ни выдохнуть, ни выдавить из горла слова, добавил:
   – Приезжай, надо помочь.
* * *
   Мы шли по коридору, по которому каждый день ходили с Гришей, и Сергей рассказывал:
   – Рутинный вызов. Хулиганство. Пьяный муж дебоширил… Молодой мужик, жена, ребенок… Поехали Григорий с Ядгаром.
   – Подожди, – сказал я, – пьяный муж дебоширил. Какой адрес?
   – Ну, я не помню, старик.
   – Подожди! – я остановился, сердце у меня колотилось. – Улица Космонавтов, дом семь, квартира… квартира, кажется, четырнадцать?
   – Ну, кажется…
   – Дом такой, старый, трехэтажный?..
   – Да… – он смотрел на меня удивленно, не понимая.
   – Мужик этот – слесарь?
   – Ну, в том-то и дело, старик! Черт знает, как эта отвертка у него в лапах оказалась. Саша, ты что?
   Я привалился к стене, не мог дышать. Вздохи получались, а выдохи – нет.
   – Сережа, – выдавил я. – Это из-за меня Григория убили…
   – Ты что? – крикнул Сергей.
   А я не слышал ничего. Я его по губам понимал. В голове моей гулким прибоем шумела кровь.
   – Подонка этого не забрал… Пожалел жену… Она умоляла…
   – Брось, старик, ты это брось, ты что… – повторял Сергей и все тряс меня за плечо. – Мало ли кого мы берем или не берем? А сколько их сам Гришка не брал? А я сегодня ночью одного алкаша дочери оставил, она в ногах валялась…
   Он тряс меня за плечи яростно и жестко, и эта тряска, честное слово, помогала мне дышать. Думаю, если бы Сережа ударил меня, мне бы очень полегчало, я бы выдохнул наконец из горла этот обжигающий ком ужаса и боли.
   Но он отпустил мое плечо и проговорил с тоской:
   – Ты мне лучше скажи, как к Лизе идти? Ведь она еще не знает… Как я к Лизе пойду, а?.. Что Лизе скажу…
* * *
   На крыльце стояла Люся – нарядная, причесанная, торжественная. В седой комсомольской стрижке сидел на затылке гребешок. Казалось, ради такого дня она даже чуть распрямилась.
   – Саша, угощайся, – сказала она сурово и протянула мне пачку «BT», ту самую, Гришину. Я взял из пачки сигарету, и мы закурили.
   – Вот так, Саша, вот так… Хороним Григория… – с таким же суровым достоинством продолжала она. – Эх, Гриша, Гриша, молодой ты, красивый, – чего не жить?
   Наверное, так надо, наверное, так принято у людей, чтоб и смерть обсудить толково, спокойно, с достоинством. Поговорить надо степенно, постичь все это… Но я не мог говорить, я пробормотал что-то и поднялся в актовый зал, где лежал Григорий. В дверях столкнулся с Сережей и Ядгаром. Видно было по повязкам, что их сменили у гроба.
   – Иди, – сказал: Сергей, – там Галя с дочкой. Поговори, успокой, ты же ее хорошо знаешь.
   – А Лиза? – спросил я, – что Лиза?
   – Лизу увели, – сказал Ядгар, – неудобно, понимаешь… Стоит законная жена, понимаешь, дочка… А тут Лиза кричит…
   Появился Гена Рыбник, встрял между нами и сказал убежденно:
   – Жизнь человеческая – комедия…
   Я отвернулся, чтобы не видеть его, и вошел в зал. Григорий лежал на столе, и в зале пахло свежеструганным деревом. Лицо у него было бледным и утомленным, Казалось, Григорий сейчас вздохнет и буркнет сквозь сон: «Дайте поспать, хрычи, тяжелое было дежурство…»
   И Галя была такая же бледная, исплаканная, разве что стояла с открытыми глазами. За руку ее цеплялась Аленка.
   Мы обнялись, Галя заплакала горько и сказала:
   – Саша, прошу тебя, уведи куда-нибудь ребенка. С тобой она пойдет.
   Я поднял Аленку на руки, обнял ее покрепче и быстро вышел из зала. Мы спустились во двор, обошли гаражи и на заднем дворе, где росли два старых платана, я опустил Аленку на землю и присел рядом с ней на корточки.
   – Смотри, Елена Григорьевна, – сказал я ей, – видишь, это осень, видишь, листья падают.
   – А почему падают? – спросила она.
   – Они прожили целое лето, а теперь умирают. Но весной они появятся снова. И так будет каждый год.
   – Всегда-всегда? – спросила она, доверчиво глядя на меня глазами Григория.
   – Всегда-всегда, – твердо ответил я…
* * *
   …Мы несли Григория под голубым, глубоким, голубиным небом, долго несли Григория, медленно, целых три квартала. Потом расселись по машинам, по автобусам и поехали на кладбище – хоронить.
* * *
   …Я бесшумно открыл дверь и сказал бабе, которая дожидалась меня в прихожей:
   – Потом. Завтра…
   – Все? – только спросила она.
   – Все, – ответил я и зашел в нашу с Маргаритой «детскую».
   – Не зажигай свет, – попросила баба тихо, – Маргаритка засыпает.
   Я раздевался в темноте молча, бесшумно, отупело. Маргарита еще не заснула и бормотала что-то, рассказывала самой себе сказку. Я стянул через голову свитер и вдруг прислушался к ее бормотанию:
   – …и он сказал громовым голосом: «Раз так, то я нашлю на тебя оглохлую тишину, и ты захочешь слово сказать, да не сумеешь…»
   Я вдруг больно поперхнулся сухим колючим всхлипом, рванувшим грудь. Схватил свитер, скомкал его и ткнулся в него лицом, чтобы Маргарита не слышала, как я плачу – впервые за сегодняшний страшный день.
   Я плакал и не мог остановиться. Плакал и ничего не мог с собой поделать. Я молча трясся и давился в скомканный свитер, и в ушах моих звучал эхом смех Григория в кабинете, тот хитрый непонятный смех. Что ты хотел сказать этим дурацким смешком, Гришка? Что ты понимал обо мне такое, чего сам я не понимал?
   Маргарита засыпала и бормотала все глуше, тише, утопая в детском безмятежном сне:
   – …И будет везде кругом высоченная тишина… выше травы, выше домов, выше деревьев… И над ней только птица будет летать.
   Я поднялся, не вытирая слез, распахнул дверь и сказал бабе негромко и твердо:
   – Заведи будильник, пожалуйста. Мне завтра, как обычно…
   1984 г.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 [10]

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация