А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Меч и его Король" (страница 9)

   – Ладно, оставим тему, – говорит ее собеседница. – Оставаться здесь тебе опасно. Так как твоего присутствия на суде не требуют ввиду опять-таки твоего положения, то мы тебя спрячем подальше. Назначим тебе для пребывания за́мок.
   – Или «Вольный Дом».
   – Если серьезно, не такая уж плохая идея. Мы уже давно не гильдия, а семья. Я имею в виду – клан. Но правильную осаду дедовской резиденции не выдержать. Не те фортификационные возможности.
   – Старый добрый Вробург? – советую я. – Неплохое место. Скала в основании, стены в три человеческих роста вышиной и один толщиной, Сам бы там с удовольствием отсиделся.
   – Велик, даже если принять во внимание одну цитадель. Полно народу. И близко отсюда.
   – Ас-Сагр или Шастельнуар? Вот уж далеко так далеко.
   – Полно, Кьярт. Крепости Братьев Чистоты могут оборонять только сами Братья Чистоты. Сплошные тайники, переходы, за которыми так просто не уследишь, близость иных земель с их непредсказуемыми пришельцами. В довершение там в подземных галереях обвалы случаются.
   – Ма Эсти, ты ведь уже выбрала, на самом деле, – сказал я. – Говори.
   – Шинуаз.
   Это был богатейший, прекрасно укрепленный замок в одном дне конного пути от Ромалина. Игрушка моего отца и его любимой метрессы. Однако…
   – Для смертницы такая резиденция слишком изысканна, – Фрейя соизволила встать и даже слегка поклониться.
   – Не язви, – качнула головой Стелламарис. – В самом деле, как это мы не подумали сразу?
   – Я подумала, – ответила Эстрелья. – Только хотела подвести к этому решению вас. Там уже ведутся работы. И мы получим по крайней мере десять лунных месяцев спокойной жизни.
   – Для чего?
   – Станем распутывать интригу. Ждать, что кое-кто уберется со сцены, а гнойник рассосется сам по себе. Или напротив – вспухнет людьми и назреет. Говорить с охотниками – теми, кто явится для обороны нашей цитадели и ее пленницы. Ты у нас еще не один раз замуж выйдешь, Фрей.
   – Особенно если меня выставят на торги, не сходя с места.
   – На помосте. И что? Тоже общее место, – сказала Эсти. Не Фрей, а нам двоим. – То бишь символ публичности. Всё на нем совершаем: и роды, и показушное зачатие, и расплачиваемся там же. Так что будем ждать. А заодно – искать исполнителя. Как бы то ни было, девочка – принцесса крови и оттого заслуживает самого лучшего из них. Мейстера из мейстеров. Не из рода Орта и Акселя: у них, чего доброго, рука на мече дрогнет. И не пришельца, о котором никто не может сказать ничего путного. Скажем, отдаленного потомка из боковой ветви.
   – А если не будет ни ветра в другую сторону, ни дохлого осла, ни рыцаря на белом коне? – спросила Фрейя.
   – Тогда у тебя буду я, – отверзла уста Стелламарис. – Я умею перекидываться клинком не хуже моего супруга. И уж лучше так, чем тебе быть растерзанной на клочки дикой чернью, коя соберётся ради пикантного зрелища.

   Вот мы и отправили девочку восвояси: то ли в новое заточение, то ли в почетное изгнание, но скорее всего – в так называемый дородовой отпуск. Это на жаргоне наших друзей рутенов. Ее паланкин привязали к двум кровным иноходцам, славящимся мягкой поступью, – дабы не колыхать чрево лишний раз. На коленях она держала Басю и ту самую кошачью страхолюдину с основным ее партнером – мы побоялись, что уж их-то непременно ославят отродьями сатаны.
   Фрейр напросился сопровождать кавалькаду, для которой с умыслом подбирались не столько мои гвардейцы, сколько молодые рекруты из хороших недворянских и, так сказать, малодворянских семейств. Особенно тех, кто плотью, кровью и конкретными делами доказал свою преданность Морскому Народу. Сам он сильно возмужал и почти достиг размеров того взрослого кавалера, каким собирался стать. Фрейя же, напротив, как бы слегка съежилась и сделалась тоньше: по всей видимости, дитя сосало из нее те сухие материи, что необходимы были для роста костяка.
   – Я почти рад теперь, – сказал мне Фрейр. – Я буду защищать мою названую сестру не потому, что обязан, а по моей личной воле. Вовсе не оттого, что в ее лице защищаю личное имущество.
   – Ну, у тебя будет хорошая сподвижница на сем пути, – ответил я. – Сама наша Стелламарис.
   Так мы беседовали по дороге.
   И вот после дня пути перед нами встал Шинуаз.
   Его стены опоясывал широкий ров со свежей водой – старые мастера из Братьев Чистоты вывели из-под земли реку и сделали это так ловко и скрытно, что перекрыть источник было невозможно: да и не один он был, я думаю. Цель рва состояла в том, чтобы защитить крепость не столько от осады, сколько от трясений земли, нередких в этом месте. Вода должна была их гасить, не допуская до фундамента. Кстати сказать, горы находились в отдалении, мне когда-то докладывали, что речь идет о совсем иных вершинах: огнедышащих и в глуби морской, чье пробуждение насылает на северное побережье Готии высокие волны. Подъемного моста через ров не имелось: когда прибывал тяжелый обоз, из-под основания передней стены выдвигалась массивная платформа, а при иных оказиях обитатели прибывали на место в лодках и вплывали через несколько шлюзов, оснащенных решетками и наполовину скрытых в воде.
   Как и Вробург, Шинуаз стоял на скале, однако ее гранит был спрятан в пышной зелени одичавших садов. Подкопы казались почти невозможными и были на самом деле невозможны практически абсолютно – пока мы не изобретем или не получим от рутенцев кой-чего покрепче пороха.
   Но самым удивительным был сам замок. Не венец с зубцами и башнями – но пирамидальная гора, всем своим сложением указующая на своего главного архитектора и создателя. Ярусы, круто сужающиеся кверху. Химеры и чудища, не столь ужасные, сколько загадочные, что обступили кольцом каждую ступень. Черепичные крыши с загнутыми кверху концами – чешуи сказочного зверя, во много раз большего, чем те, что выглядывали из его складок. Блестящая башенка на самом верху, дань той боязни, которую питали местные насельники к рутенским летунам. Ибо верх покрывала черепица особо прочных и скользких сортов, оживленная тем же способом, что и плоть моей Белуши, моего побратима Бьярни фон Торригаля и его родителей. Живой кровью хозяев.
   А внутри каменных стен были хрупкие с виду перегородки, составляющие целый лабиринт. Остроумно придуманные ловушки. Винтовые лестницы, закрученные так, чтобы защитники могли держать оружие в правой, а нападающие были вынуждены пользоваться одной левой. Поющие соловьем полы и комнаты, расположенные на разном уровне. Подъемники, что приводились в движение одним движением рычага, соединенного с целой системой шестерен и зубчатых валов.
   Словом, это было самое совершенное из того, что могла предложить Вертдому гильдия зодчих-фортификаторов, осененных особым расположением Всевышнего. И в то же время чудо изысканности и простоты.
   Ибо если тот же Вробург был неколебимым мужем, то Шинуаз – истинной женщиной, ее так нередко и называли – крепость, цитадель, «она». Гнётся, но не ломается, пошатнётся – однако устоит.
   Нашу благородную пленницу решено было поселить не в самой верхней каморке, защищенной броневыми пластинами, но в самом центре башни. И периодически менять расположение ее покоев. Снаружи ее охраняли люди Фрейра, куда более опытные, чем он сам. Внутри – потомственная нянюшка, отлитая из живой стали, и элитный отряд ба-нэсхин, чья плоть состояла из воды куда больше, чем на девяносто научных процентов. А что такое вода – это все мы знали со слов Эстрельи.
   Также я своей волей запретил девочке выходить за пределы крепостных стен, тем более ходить по окраине рва. Хватит с нее так называемых зимних садов, расположенных на нескольких этажах. Тучная земля в огромных кадках и плоских емкостях, приток свежего воздуха через колодцы, закрытые частой решеткой, а внутри сменяются цветы и плоды, разноцветные листья и пахучие травы, струится дождь и падает снег – но и снег не рождает ощущения смерти, и дождь – тлена. Вечный праздник природы.
   Я попрощался и уехал. И всю дорогу меня грызла мысль: как добиться абсолютной надежности и безопасности моей дочки? Кто упасет самих пастухов?
   Знать бы извилистые пути и непростую цель тех, кто щадя – не щадил, возводя явный поклеп – игнорировал лежащее на поверхности.
...
Размышление третье
   Сказала Стелламарис юному королевичу Кьярту:
   – Помнишь, на чём мы бросили наших героев? Получили они золотую эльфийскую чашу, отделяющую правду от вранья. Первый волшебный предмет, как полагается в легендах.
   Ну, в открытом море и среди своих, что и так без затей друг другу доверяют, не думаю, чтобы она была нужна – эта много раз битая и склеенная посудина. А вот пресная вода, которую они набрали на Острове Песка, зацвела и прогоркла. Видно, не была она волшебной, в отличие от вина сидов.
   И тогда прямо перед ними встал еще один остров. Был он зелен, как лучший бархат, прохладен и тенист, будто оборотная сторона неба. А в самой чаще кустов и деревьев протекал чистейший источник из пяти струй. Голые ветви отражались в нем одетыми пышной листвой, цветущие – отягощенными лучшими земными плодами; и журчание его вод было прекраснее и гармоничнее любой земной музыки. На берегу ручья сидела его хозяйка, светлокосая и светлоокая, в золотом платье и лазурном плаще.
   – Это Источник Творчества, – сказала она странникам, и голос ее прозвучал слаще пения воды. – У того, кто выкупается во всех пяти ручьях и изопьёт из них, откроются все пять чувств, коими наделил нас Творец, и снизойдет на него та истина о дольнем мире, что от прочих наглухо запечатана, и овладеет он пятью славнейшими в мире ремеслами.
   А так как до сего юноши нарочно произнесли над чашей три пустяковых лжи, легко могли они понять, что произнесла дева тройную правду об источнике. Тотчас выкупались они в чудесной воде и испили из нее по пять глотков каждый.
   Не знаю, что получили в дар прочие странники, но про Брана говорят, что стал он лучшим в обеих наших землях мореходом и кузнецом, арфистом и слагателем песен. Дар же предсказаний, который он получил, опирался на все четыре этих драгоценных умения, ибо доступны взору его стали вода и суша, ветер и огонь, и все эти стихии он умел заточить в слове.
   Затем расстались моряки с Хозяйкой Ручья без сожалений и вздохов. И, я так думаю, обыкновенной воды им уже вовек не хотелось…
   С мыслями о произошедшем и полный недоверия ко всему окружающему прибыл я в Ромалин на закате дня, и тотчас же мне сообщили, во-первых, что скандальный судебный процесс уже начался и что, во-вторых, моей благосклонности домогается мессер Дарвильи. Ради беседы, как он выразился, «за рюмкой чая».
   Надо заметить, что сие шутливое выражение он употребил в буквальном смысле. Именно – когда его впустили в мой кабинет из орлеца, он вкатил двухъярусный столик на колесиках, где вверху, как на доске игры в «Сто Забот», были выстроены напротив друг друга ряды тончайших стеклянных бокалов на низкой ножке. Бокалы были наполнены жидкостями разных оттенков: от исчерна-коричневой и бордовой, как выдержанное вино, до бледно-золотой и лимонно-зеленой. В одной, розоватой, даже распустился цветок, похожий на пышную астру. Внизу стоял широкий сосуд с чистой водой и еще один, поменьше: для ополосков. Привычное дело.
   – Объявляется всеобщая дегустация. Выбирайте, на какой стороне будете сражаться, – произнес он шутливо.
   Это значило: даю лишнюю гарантию, что всё безвредно.
   – Отчего же напиток легендарных сунов, а не добрый готийский херес? – спросил я, поворачивая столик противоположной стороной к себе.
   – Не к лицу клирику пить вино, даже если он не напивается допьяна. Про нас ведь сказано в Книге: «Трезвитесь и бодрствуйте». Вот я и решил приучить вас, ваше величество, к этому нектару.
   Нет, разумеется, к нам привозили и скондийский кофе, и чай с аламутийских вершин. Однако ни то, ни другое не могло сравниться по аромату и цвету с тем, что́ предстояло мне нынче испить.
   Мы брали в руки по бокалу одного и того же сорта и касались его краем губ.
   Какие удивительные запахи! Жасмина, бергамота, гвоздики и иных пряностей, дыма, черной земли… Протухшей рыбной чешуи. Это было в самом конце нашей дегустации.
   – Вот и клянитесь теперь, что не собирались меня отравить, – сказал я, скривившись.
   – Я не клялся и не собираюсь ни клясться, ни давать вам яд, – ответил он с полуулыбкой. – Сказано ведь: да будет ваше «Да» вашим «Да», а «Нет» – вашим «Нет». Это последнее – самый полезный чай, его зарывают в землю, и там он напитывается, помимо силы дня и солнца, еще и силой земли.
   Как ни странно, я почувствовал невероятную бодрость в голове и всем теле. Будто мозги – и не только их – прочистили проволочным ершиком.
   – Вас имеют право звать в свидетели по делу принцессы? – внезапно спросил он.
   – Я не свидетель. Нет, не имеют. Откуда у вас такое мнение?
   На самом деле я как раз был не только свидетелем, но и жертвой отроковицы, только почуявшей силу и в то же время безнаказанность. И не имел ни малейшего желания, чтобы это из меня вытягивали.
   – Непременно будут искать если не прямых свидетелей, то клиентов господина Наслышки.
   Как нарочно. Едва я кое-как отошел от беспокойств по поводу дамы Шинуаз, так еще и насчет господ судейских тревожься.
   – Вы уверяли меня, что тянуть время – наилучшая тактика. Пускай себе ищут.
   – Да. Но это при условии, что лично вы не будете думать ни о чем скверном. Даже не допускать сего в мысли.
   – Напрашиваетесь в исповедники и ко мне?
   – Нисколько. Королевские тайны не есть достояние кого бы то ни было и для чего бы то ни было. Их нельзя доверить и тростнику – без того, чтобы он не пропел на весь свет, что у царя ослиные уши.
   К тому времени мессер уже крепко укоренился при дворе – за какую-нибудь неделю, как мне доложили, – и к его исповедальне после каждой мессы стояла очередь. Со своим делом он расправлялся быстро, хлестко, епитимьи назначал с неким даже юмором. Зигрид рассказывала об этом, нервно посмеиваясь, однако видно было, что ей это нравится.
   – Так вы тростник, ветром колеблемый? – усмехнулся я.
   – Нет, совсем другой инструмент.
   – Любопытно, какой это.
   В ответ на мои слова он показал на пустые бокалы. Бережно зачерпнул каждым из них воду, слил и наполнил заново – все по-разному. Влажным мизинцем провел по краю одного – как бы ниоткуда раздался чистый звук. Потом протянул руки надо всеми, и тонкие, артистичные пальцы заиграли хрупкую мелодию. Нет, еле слышный, чистый призрак мелодии.
   – Я однажды слышал, как играет челеста, небесная арфа, которую заточили в буковый футляр, – проговорил он тихо. – Но ее ведь не возьмешь с собой в дорогу.
   – Что это за пьеса?
   – Так, – на его пальце пронзительно блеснул черно-алый самоцвет. – Импровизация. Я бы назвал ее – «Вариация шута», если позволите.
   – Почему?
   – Арлекин. Пьеро, Коломбина, капитан Матамор. Шуты-дзанни и фигляры. Мы, готийцы, любим слушать их короткие сказочные пьески – фабулы или фьябы, смотря по диалекту.
   Я хотел спросить, кем из них он себя воображает, но понял, что это было бы уж совсем глупо.
   – Паяц. Кривляка.
   – Да. Пестрый двойник Белого, темный двойник Блистающего. Его основное дело – говорить правду в несколько неудобной форме, – ответил он. – Так, чтобы не поняли ничьи уши, кроме тех, для кого эти побасенки предназначены. Есть еще одно типично шутовское свойство, о котором не принято распространяться.
   – И какое же?
   – Вы забыли, кто я. Вернее, как вы сами меня определили, Ваше Блистательство. Благодарю, что меня выслушали.
   И по всем правилам откланялся.
   Так кто он – немолчный тростник? Стеклянная арфа? Скоморох? Или…

   Ввиду не совсем понятного отсутствия моего милого Бьярни я приучился носить на поясе обыкновенную тяжелую спаду, по-готийски шпагу – узкий четырехгранный клинок. Его батюшку Верховного Конюшего я, по наводке Зигги, также временно заменил на простого аристократа северных кровей – из тех, кто знает толк в лошадях и бабах, с равным успехом заезжает тех и других, не верит ни в сон, ни в чох, ни в вороний грай. Красавец вороной масти, сидит в седле крепко, как кегля, при случае не брезгует вычистить коня щеткой или рукавицей, а моется не иначе как на дворе, в конской колоде с водой. По временам – разбивая в ней лед ножнами своей верной шпаги.
   Моя любимица Белуша несколько утомилась от жизни, хотя и оставалась довольно-таки резва – эту помесь по-настоящему не брало ничто. Так что я стал куда больше ездить верхом, а с собой обыкновенно звал этого франзонца по имени Эрмин ван Торминаль. Имя его вызывало во мне вдвойне приятные ассоциации; в точности как и место, где мы с Зигрид на него попали. Бывший ее монастырь – он там кобылу для приплода покупал. И укрощал за компанию.
   Сейчас, по зрелом размышлении, я понимаю, что сработало не одно только имя. Ван Торминаль представлял собой некий осколок иди отзвук былого счастья Зигрид – того, что она испытывала во времена своего былого послушничества и что искала во время последнего нашего с ней визита в Монмустье.
   Странно – я слыхал от людей вполне авторитетных, что женским монастырям запрещалось держать собак и даже кошек, дабы их глаза не смущались откровенно животными зрелищами. Тем не менее, образцовое хозяйство матери Бельгарды с самого начала похерило, или, как вежливо говорят в Рутене, проигнорировало эти запреты. В монастыре был весьма процветающий конский завод, элитная молочная ферма с прекрасным быком-производителем, который работал не покладая чего-то там соответствующего, а также поля с хорошо налаженным севооборотом, где глаз радовали всякие там пестики и тычинки. На обширном участке, засеянном привозным маисом, початки вызревали длиной в предплечье дюжего мужчины, так что до поры до времени собирать их приходилось в стадии молочной спелости. Не так давно, однако, и стволы этого растения начали вымахивать в великанский рост, так что все мы получили муку для мамалыги. Семенные рожь, пшеница и тритикале распространялись по всему Вертдому. Конопля для канатов и мешковины вымахивала под семь футов длиной. Умеренно жгучие сорта гигантской крапивы предназначались, как я вначале полагал, для умерщвления монашеской плоти путем изготовления власяниц. Однако мне объяснили, что из этого волокна выходит неплохое, хоть и грубоватое сырьё для крестьянских рубах и накидок.
   Также моя супруга с увлечением показала мне образцовый аптекарский огород, где произрастали всевозможные травы и приправы, и сад с разнообразными цветущими и плодоносящими деревьями, некоторые из которых совершенно не соответствовали местному климату. Всё это явно должно было навевать клиру нескромные мысли – вопрос заключался в том, какие именно.
   Что сьёр Эрмин не стоял в отдалении от сих навеваний и влияний – было самоочевидно. Чем он меня и пленил.
   К моему удивлению, мессер епископ вполне одобрил как мою затею подарить жене изысканную забаву в лице элитного дворянина, так и самого кавалера.
   – Красив, ловок и до женщин охоч, – проговорил он, поднося к губам чайный бокальчик. – Только если куда-нибудь едете в его сопровождении – сами коня седлайте. И проверяйте все ремни и войлоки. Он человек храбрый, даже с оттенком безрассудства, а кто не щадит своей жизни, тот и чужую может ни в грош поставить.
   – Я только так и делаю, – ответил я. – Проверяю и как подседлано, и как взнуздано. Скажите, мессер, а что там насчет вашей личной отваги?
   – Служителям Божьим приличествует смирение, – ответил Дарвильи.
   Я намекал на один недавний эпизод. Когда мы с Эрмином после пробной выездки двух недавно объезженных скондийских кобыл возвращались в город, на нашем пути встретилась свеженалитая лужа. Простерлась она от стены до стены, и надобно же было, чтобы напротив нас обходил ее по узкой кромке сам мессер! Без свиты, однако при полном параде.
   Эрмин гикнул, поддал своей кобыле под брюхо носком сапога и вырвался вперед меня, оплеснув священника грязной жижей, что называется, с головы до пят.
   – Не совсем нарочно вышло, – объяснил он мне. – Хотелось только, чтобы он свою багровую нашлёпку снял. Эти новые попы, по слухам, такие лицемеры – даже тонзуры не бреют. Чтобы при случае за мирян сойти.
   – А тебе-то что? – спросил я. Мы как-то с полпинка выпили в ближайшей таверне на брудершафт и перешли на панибратские и амикошонские выражения чувств.
   – Да так. Не люблю это племя. Холеные, лощеные – а не мужчины. Настоящий дворянин должен каменное мясо любить.
   – Что за мясо?
   – Да то, какое в твоем кабинете по всем стенам. Родонит, орлец, орлиный камень. А этот… да ты посмотри, у него же опал, такие одни голубеводы надевают. У которых в почете птички нежные, сизокрылые.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация