А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Меч и его Король" (страница 13)

   – Наоборот. Хозяин его от себя вроде бы даже гнал, а тот – ни в какую. Ваша матушка, дескать, перед смертью с меня клятву взяла, что в беде не покину. И прочие сопли. Смеялись все над этим. Эти двое постепенно даже примелькались: заходят в лавку, хозяин выбирает товар, а слуга кошелём трясет. Или наоборот: серв по деревням собирается в двуколке проехать, непряденый лен скупить или шерсть домашней крутки, а дворянин с пером за ухом и чернильницей на поясе бок о бок с ним на кляче труси́т, как заправский секретарь. Чисто неразлучники: у обоих, кстати, семейства так и не завелось, о чем тоже разговоры ходили.
   Так вот, дворянин как-то сдуру замешался в заговор против сына королевы Кунигунды и ее мужа.
   – Помню. Это точно знаю.
   – Рыцарь Олаф тогда был еще в чести, а покушение на короля каралось вельми строго. Квалифицированная казнь. Повесить, четвертовать, лишить мужественных признаков, вынуть у еще живого внутренности и на костре спалить перед глазами изменника. Ну, даже со всеми прочими мятежниками так не поступили – смягчили участь. А этому сразу повелели голову отсечь. В шибко больших летах потому что.
   – Понял.
   – Погоди, не торопись. Был тогда обычай: отпускать преступника под честное слово и под залог свои дела доделать. А залог тогда не как сейчас, типа денежная гарантия или арестованный особняк: кто-то другой должен за него своей жизнью поручиться. Не вернется виноватый – невинный вместо него в петлю голову сунет или под меч положит.
   Уже и не знаю, какие там такие дела были у дворянина, что так прижало. Серв и всем своим достоянием ручался, и знатных свидетелей хозяйскому слову искал – не соглашались судьи. Тогда он говорит: «Будь что будет. Себя самого на весы кладу».
   – Как в древних балладах. Тиран Дионисий, крики «Постойте, я здесь, я не скрылся» и прочее.
   – Ну, ты только не думай. Час в час – такой точности никто и никогда не требовал. Когда уже подходил крайний срок договора, а отпущенный с воли не являлся, гонцов рассылали во все стороны и дожидались еще с месяц. Невиновного казнить – это ж еще решиться надо.
   Ну и бывает, кстати, так называемая заместительная казнь. Когда законники сразу соглашаются принять одну жизнь в обмен на другую. Родственник какой-нибудь или холостой приятель, не обремененный семейством и прочими обязательствами так, как настоящий фигурант. Однако и тогда приговоренный должен находиться рядом для наглядного урока, а потом его всё равно в темницу вернут и не отпускают, кроме как с родней повидаться, над имуществом надозреть или уж совсем с концами: если королевское помилование ему выйдет.
   Власти явно догадывались, что здесь нечто похожее. И даже что марки, которые предлагались в залог, остались от покупки оружия бунтовщикам. И что дворянин по взаимному уговору не вернется, а побежит от нас куда подальше. Но всё-таки держали его оброчника пристойно, тем более платил он за себя чистой монетой. И казнить его тоже было надо образцово – чтобы напрасных мук не причинить.
   Сроки, кстати, в законе были расписаны. И начальные, и крайние. И сколько после крайности еще терпеть полагается.
   Вот этот прискорбный случай мне и выпал.
   А это значит, кстати, что вместе с нами, тремя палачами, и тем, кто оглашает приговор, ещё и главный судья поднимается. И все эти восемь пар глаз – на меня, такого молодого и непривычного.
   Место, кстати, тоже непривычное. Не в городе, не за стенами, как делали, когда предвиделось большое стечение народу и не хотели дурной приметы создать, а на поляне близ «Вольного Дома». Чтобы потом все хотевшие того могли с нами отпраздновать моё вступление в наследственную должность.
   Ну, сработал-то я отменно. Не Торригалем, нет, тогда ещё один из дедовых двуручников у меня был. Свой меч заводить мне не было пока положено.
   И вот – представь себе такое!
   Лишь только голова слетела и начали мы тело укрывать, чтобы парни, помощники наши, его потихоньку убрали, – шевеление на том конце толпы. И продирается к нам – представь себе!
   – Тот самый раскаявшийся дворянин, – кивнул я.
   – Знаешь, поначалу он и в самом деле хотел утечь от всех этих дел: уломал его, видишь ли, тот крепостной. Потом вроде как через третьих лиц себе или серву помилование хотел получить. Потом… Ходил кругами близ Вольного Дома и города, не решался ни того, ни другого сделать. В смысле того, что в город идти совсем уж боязно, а в нашу заповедную рощу как-то привольнее, что ли. Только времени из-за нас слегка не рассчитал. Не то подумал сначала.
   – Ну и?
   – Законник и говорит: хватит с правосудия одной смерти. Зачтём как замену во искупление. Одного в могилу с почестями, а вон этого – в темницу.
   – Не надо мне такого искупления и послабления, – говорит дворянин. – Всю жизнь вольным духом дышал и что хотел, то и делал, а теперь и друга моего милого нет – ради меня и любви своей преданной умер.
   Как судья услышал эти слова – вмиг помрачнел и кивнул нам. Два что там – мы и так поняли. Жаль, второго раза так чисто не получилось – крестьянину мы без церемоний руки назад завели и на колени поставили, а знатного уважить потребовалось. Я его стоя взял, со спины, оттого и подбородок стесал напрочь. Но всё одно лёгкая была и эта смерть. Пристойная. Это много позже я разревелся. Дома.
   – Погоди, предок. Я чего-то не понял. Вы зачем ему поддались, самоубийце этому?
   – Миловались они двое. Голубились, понял? Ну, пока это на свет не вышло и во всех ушах не прозвенело, так ничего, а если взяться теперь пересуживать, так костер в тумане светит. За мужеложство. И ведь скажи – некрасивые были оба, почти старики, а ведь до самого конца в них это нетленным оставалось. Что с того, коли один всю жизнь только брал, а другой давал? Под конец сравнялись они.
   – Дед, но ведь такие любить не могут. Похоть одна, говорят.
   – А ты слушай больше. Эти-то как раз смогли полюбить, не чета многим законным супругам. Кто же ради одной похоти на верную гибель пойдет и мученическую смерть на себя накли́кает?
   – Он к нищете ведь не привык, твой святой.
   – Их обоюдным рачением и не пришлось бы. Дворянин, пока был в бегах, устроил имущество у дальней родни, по роду занятий – свободных купцов, им же и торговые связи передал. Я с ними потом виделся.
   – А теперь вопрос на засыпку, как говорят в Рутене, – сказал я. – Зачем ты мне рассказываешь эти нудные старинные истории, когда я голову себе ломаю над хлебом насущным?
   – Да чтобы аллегорически пустить твой хлеб по водам, так сказать. А прямо говорить – несолидно. Пускай с тобой этак молодые откровенничают. Ну, прощай, внучок, а то меня иные дела поджимают.
   И он снова исчез – медленно и вроде как неохотно.
...
Размышление шестое
   Совсем маленькой будет она, моя последняя сказка.
   Не успел корабль отойти от Берега Женщин, как настиг его шторм, переломал или вынул из пазов вёсла, обрушил за борт мачту и поволок навстречу надвинувшемуся туману. Я так думаю, наколдовали этим двоим беду те жены, какие остались. Вряд ли пожелав им зла, просто в смятении чувств – а в подобном состоянии любая из нас поневоле становится ведьмой.
   Вот и перебросило большую и неуклюжую лодку через границу обитаемых миров. Ну, конечно, оба – и Бран, и Альбе, – стояли на самом пороге погибели, иначе бы ничего у них не вышло. И, я так поняла, Филиппово деяние, которое он совершил в другое время и совсем в другом месте, не имело ко всему этому прямого отношения. Создавая мир – создаешь его и вперед, и назад по оси времени, да будет тебе это известно на будущее.
   И вот прибило искалеченную карру к совсем небольшому клочку каменистой земли. Выбрались оттуда Бран и его жена, вытащили лодку на берег и пошли искать кого ни на есть живого.
   Видят они: на камне посреди островка огромный кусок коры, на коре сидит голый старец, и седые волосы окутывают его густым плащом. А сквозь саму кору прорастает скудная, но яркая зелень.
   – Кто ты, почтенный отшельник? – спрашивают они.
   – Зовут меня Колумбан, – отвечает с трудом старец. – Принесло меня, как и вас, некое потустороннее течение с дальнего и знойного берега, где укрепился я, как на плоту, на частице великанского древа. Поначалу одно оно, это дерево, и давало мне постель в виде мха и еду в виде упавших в его щели зерен, потому что места сии бесплодны. Только несколько дней назад прибыли и приняли меня местные жители, что живут морем и в море – и кормят меня, сколько и когда могут. Жаль только, нет у меня ничего, чтобы отблагодарить их: народ это бедней меня самого.
   Подарил ему тогда Бран Чашу Правды и объяснил, как ей пользоваться. Много раньше научился он отыскивать с ее помощью пресную воду, рыбные стада, потерянные в глубине клады, используя попеременно отрицание и утверждение, «да» и «нет».
   – Не знаешь ли ты, о Колумбан, далеко ли до земли, куда мы с женой могли бы пристать, и есть ли она тут вообще?
   – Есть, и не так уж далеко, – с готовностью ответил старец. – Сам я дал обет не покидать островка, который дал мне пристанище, мои морские друзья приплывут не так скоро, но доверьтесь течению – и вы достигнете прекрасной и удивительной страны, о которой мне рассказывал мой новый народ.
   Так Бран и поступил. На всякий случай укрепил попрочнее мачту с обрывками паруса, кинул на дно кое-какие съестные припасы и одежду…
   Но знаешь ли?
   Только отвернулся он от святого старца, чтобы столкнуть лодку на воду в указанном месте, как тот исчез без следа. А с ним и волшебная золотая чаша.
   Поняли тогда Бран и жена его, что приходил Колумбан из далекого прошлого и туда же вернулся…
   Снова Шинуаз.
   – Не спится, няня. Здесь так душно… – говорит Фрейя. – Окна бы, что ли, приоткрыть.
   – Решетки на них как есть, так и будут, малышка, – отвечает Стелламарис. – И не душно тебе, а страх как боязно перед тем, что случится утром. Верно?
   – Нет. Хотя – да.
   – Рассказать тебе сказочку на ночь, что ли, как детям рассказывают. Чтобы крепче спалось и легче отдыхалось.
   – Ой, расскажи. Меня никто так в темную ночь не провожал с тех пор, как я читать выучилась.
   – Ну, слушай тогда….

   Все знают теперь, что за Радужной Вуалью скрывается удивительная страна Рутен, Рху-тин, Рутения… И ты тоже знаешь – ведь и сама ты оттуда.
   Но только легенды говорят о том, что живёт внутри тумана, разделяющего явь одних и вымысел других…
   Нет, я не скажу, какое из двух царств существует в действительности, а какое нет. Это меняется в зависимости от того, с какой стороны ты смотришь.
   Так вот, внутри Вуали вечно блуждают корабли старинных мореходов, что покинули один из миров и не сумели прибиться к другому.
   – «Летучий Голландец», опера Вагнера. «Старый Мореход» Кольриджа.
   – Не такие уже плохие примеры и доказывают твою общую культурность. Но нет, Я о другом.
   Потому что лет… скажем, сорок, а то и пятьдесят назад из Вуали вышел корабль. Очень похожий на скорлупы ба-нэсхин, но гораздо больше. Те же мощные дубовые планширы поперек корпуса, тот же ясеневый шпангоут, похожий на китовые рёбра, и кожи так же плотно сшиты корабельной иглой, до черноты проварены в дубовой коре и смазаны жиром – того требует едкая соленая вода. Парус на ясеневой мачте из шкур того же непонятного зверя, а вёсел нет, одни уключины. Потрепало, видать, и корабль, и его экипаж. Всего двух человек прибило к готийскому берегу волнами, и были то мужчина и женщина. Он светловолосый, почти седой, и темноглазый – почти как уроженец Вестфольда. А она – черные косы, синие-пресиние колдовские глаза и к тому же беременна.
   Пришли они, как ты понимаешь, со стороны островов, этого уже хватало, чтобы счесть их дружками желтомордиков: так простые готийцы дразнили в те времена Морскую Кровь. Да и вестфольдцев здесь не особо жаловали. Подобное и сейчас чувствуется, а тогда этим прямо-таки разило на всё побережье.
   Ну, по счастью, чужаков первое время не трогали, а попозже и пользу в них нашли – человек этот оказался хорошим мастером по железу. Жил он с самого начала и до конца этой истории под своей перевернутой кверху днищем каррой. Так называлось его судно. Да и местной речью он более или менее сносно овладел в считанные месяцы.
   Для кузни он соорудил хижину из больших камней, а в бывшей карре проделал отверстие в стене – для двери – и еще одно, для очажного дыма. Она у него тоже на камень была поставлена, чтобы повыше было.
   Так и жил наш странник. Чинил утварь, лошадей ковал, брался за всякую простую работу. Кухарил понемногу. А жена только и делала, что грелась у костра или на солнце и пела песни.
   Да, звали его Бран, а ее Альде. Странные для крестьянского слуха имена, верно?
   Ну, представляешь себе, что с ним одним еле мирились, а тут еще ведьма брюхатая в доме. И вот когда пришла ее пора, не мог он никого из местных баб дозваться, чтобы ей помогли. И уже двое суток длились роды, так что сил у матери совсем не стало.
   И вот посреди зимней вьюжной ночи…
   – Как хорошо. Почему-то все удивительные вещи происходят в мороз и непогоду.
   – Но это и правда было так. Словом, стучит некто в дверной косяк: сама-то дверь была кожаная, как и вся хижина. Кузнец открыл – и увидел девушку лет пятнадцати от силы. Ну вот как тебя – только, разумеется, наши женщины покрепче будут. Собой не так уж хороша, да и одета совсем просто: темное всё. И холщовая сума через плечо.
   Говорит:
   – Я к тебе со своей незадачей пришла, а тут у тебя твоя собственная. Ну-ка, подвинься. И воды мне побольше нагрей – самый чистый снег от порога возьми и на очаге растопи!
   – Кого-то эти слова мне напоминают. Стиль знакомый.
   Стелламарис улыбнулась.
   – Тогда полагай, что не сказка это, но меня все ж не перебивай.
   Поглядела девица на роженицу и говорит:
   – Выбирай теперь. Или оба умрут, и мать, и дитя, или один сын у тебя останется. Считай, мертвые они.
   – Делай что знаешь, – говорит Бран. – Ни в чём тебя не упрекну.
   Достает лекарка самозваная из сумки склянку и нож….В общем, напоила она еще живую Альбе сонной водой и вырезала сомлевшего ребенка из её чрева. А потом стала его окунать то в горячую воду, то прямо в талый снег. Ожил младенец и так-то шибко закричал!
   – Нет у него матери, не будет и чем кормиться, – говорит Бран.
   Альде-то во сне, на неё наведенном, скончалась.
   – Я тебе сюда молочную козу за рога притащу, – говорит девушка. – Неужели так мало тебе платят, что и на это не хватит?
   – Сколько ни есть, всё на похороны уйдет, – отвечает он.
   – Пустое, – отвечает она. – Сам ведь знаешь.
   И ведь в самом деле – говорится, что никого им не пришлось хоронить, будто растаяло тело пришелицы в дальнем тумане, что её вытолкнул из себя, и в морской пене, которая породила.
   – Всё равно, – отвечает Бран, – медь из моих рук как река течет, а серебро частыми каплями сочится.
   Тогда говорит девушка:
   – Будут у тебя верные деньги, если мою беду своими руками разведёшь.
   – Какую такую беду?
   – Нужен мне меч, какие в твоих родимых краях делают, а мне в здешних – не хотят и более того не умеют. Чтобы прямой клинок был мне по грудь, а рукоять длиной в обе моих ладони, ни больше, ни меньше. И яблоко на конце рукояти – такого же веса, как сам клинок. И чтобы не ржавел он, не тупился и лёгок был в моих руках, точно дуновение ветра.
   – Зачем тебе это? – спрашивает Бран. – Ты ведь не воин.
   Видишь ли, о том, что не отковать ему такое оружие, Бран даже не заикнулся. Ведал заранее, что сумеет.
   – Да, – говорит она. – Я не солдат, а лекарь. Но такой, что не от одних хворей лечит, а и от самой жизни.
   – Быть того не может, – говорит кузнец.
   – Уж как-нибудь поверь, – смеется девушка. – Так сделаешь? Сколько скажешь – столько и заплачу́. Что́ решишь – то и дам тебе.
   – Уговор, – Бран ей отвечает. – Только не насчет этого клинка, но насчет второго, если он тебе занадобится. Пока-то одним золотом или серебром с тебя возьму – знаю, что этого звону ты припасла ровно столько, сколько надо.
   И по рукам ударили.
   – Откуда она знала, что он такой добрый оружейник, если до того он этого не показывал? – спросила Фрейя.
   – Сказка это, разве не помнишь?
   – А из чего Бран должен был отковать двуручник?
   – Может быть, принесла она ему железо вместе со звонкой платой, а, может статься, и сам он разведал самородное. В Готии его немало.
   Вот минует месяц – нет меча. А девушка всё ходит к мастеру, мастерово дитя обихаживает. Ладный сынок у кузнеца. Веселый, смышленый да здоровенький. Проходит другой – опять дело не сла́дилось. Говорит девица:
   – Чего недостает тебе, кузнец? Железо имеется, огонь в печи жаркий, молот тяжел, наковальня широка, руки твои сильны.
   – Три вещи нужны, чтобы отковать такой меч, какой ты хочешь, – говорит Бран. – Три священных влаги: материнское молоко, отцово семя и кровь будущего владельца, чтобы все их в один узел связать.
   – Кровь я тебе дам. Что до семени твоего – не стоит и спрашивать. Но молоко – как его взять у мёртвой и похороненной?
   – Когда кормила Альде наших близнецов в Счастливых Землях, – отвечает кузнец, – изобильна была она молоком, вот и отлил я сущую малость в серебряную флягу. Не прогоркло оно за время скитаний и не свернулось, а до сей поры оставалось свежим. Уж о нём-то не беспокойся. Но за это всё будешь передо мной в долгу вдвое большем.
   Надрезала девица себе кровяную жилу над сосудом, влил в него Бран молоко из серебряной фляги и прочее, что положено, сотворил. И в первый расплав добавил.
   Долго после того работал кузнец, но отковал меч такой, как надо, и вручил девушке. А потом говорит:
   – Сделать тебе еще и ножны к нему?
   – Не сто́ит. На то у меня свои мастера найдутся.
   Завернула клинок в свою глухую накидку и унесла.
   С той поры славен сделался Бран: добрые оружейники везде в почете. И богат, и уважаем: слово к слову, монета к монете прибавлялись. Сын тоже был ему в радость – любую речь прямо с губ схватывал, любое тонкое ремесло прямо в руки ему шло. И учителя его добрые учили, но более сам Бран, что не только в железном деле понимал, но и цветные камни умел верно поставить, и на арфе сыграть, и слагать новые, и петь древние сказания, в которых излагал и предсказывал судьбы людские.
   Вот еще через двадцать лет приходит к нему в кузницу та женщина: не состарилась вовсе, но расцвела необычайно и одета сплошь в меха и парчу.
   – Нужен мне другой клинок, – говорит Брану. – Теперь я знатная дама, да такая, что не только женщины, но и сильные мужи ходят под моей рукой. И на поединках приходится по временам сражаться – честь свою защищать. Хочу спаду о четырех гранях и в два моих пальца шириной, стройную и гибкую, как молодой древесный ствол, смертоносную, будто жало, и чтобы чашка у рукояти вмещала семь унций красного вина. А молоко для колдовства у меня в грудях своё.
   – Скую я тебе такой меч, – говорит Бран. – Только не забыла ли ты давешний уговор?
   – Помню, – отвечает женщина. – Работа моя – заставлять других платить их долги вплоть до самого последнего, так как же я сама свои позабуду? А вот что тебе надобно за прошлое и за будущее – говори немедля.
   Снова говорит ей Бран:
   – Ножны для меча у тебя свои найдутся или опять взаймы возьмёшь?
   – Свои собственные, – отвечает.
   Сбросила тут же, у широкой наковальни, свой драгоценный наряд, легла на тёплое железо навзничь и приняла живой Бранов клинок в свои бархатные ножны.
   С тех пор стали они с Браном жить как муж и жена. Не изо дня в день, конечно, – временами наезжала, песни Брановы слушала и сама свой голос приплетала, приемным сыном своим любовалась и одаривала обоих мужчин от своих королевских щедрот. А уж сынок-то был и собою дивно хорош, и учен, и все как есть юницы на него заглядывались, только ни одна ему не была по душе. Уехал он позже из родных мест многим хитрым наукам учиться и стал в конце вельми многоумным клириком.
   Сам Бран уже давно не только богатство имел и не только славой причащался, но и властью. Давно забыли в округе, что он пришлец.
   Так снова двадцать лет прошло. Поседел Бран, да только не слишком на нем это сказалось. И всё потому, что, как говорили, не желал свою сухопутную карру на каменные стены сменять и дышал вольным морским ветром.
   Приходит к нему уже много пожившая дама благородных кровей. Стан по-прежнему прям, взгляд зорок, но потяжелела малость на ногу и голос не так стал певуч. И в волосах крупная морская соль появилась – не без того.
   – Кончились мои сражения, – говорит. – Третий клинок мне нужен, чтобы мне, старой, при случае на него опереться. Чернее ворона, узорнее дамаска, язвительней насмешек, что слагают о врагах поэты-филиды на прежней твоей родине. А толщиной не более чем в мой мизинец, на котором твоё дарёное колечко ношу. И чтобы видом своим про убийства не напоминал.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация