А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Меч и его Король" (страница 10)

   Я промолчал. Не мог же я объяснить моему дружку, что видел, каким взглядом окинул его священник: ни гнева, ни досады, ни презрения – лишь некая хладная ирония. Взрослый смотрит на шкодливого юнца – не более того.
   Вот этот эпизод я и хотел понять, спрашивая Дарвильи о храбрости и смирении. Но так и не разобрался в нем до конца.
   А протоколы суда над Фрейей, совершаемого в ее отсутствие, стали регулярно класть мне на стол.
   Тоже, кстати, не вполне членораздельные. Никто как бы и усомниться не мог, что Фрейя полностью виновата, Ниал искупил свою вину поспешным браком (та же пожизненная каторга), а Фрейр так и вообще не у дел. Даже не пострадавшая сторона: он ведь расторг тот самый союз. И в то же время – непрерывные допросы свидетелей, причем таких, которые и близко к делу не стояли. Горы исписанной и заверенной печатями бумаги.
   И ни одного верховного, даже по-настоящему благородного имени на ней.

   …Река. Серо-стальная, медленная, невозвратная. Над водой туман – какой-то странный, мерцающий всеми цветами. У самой кромки воды три женщины, которых отчего-то язык не поворачивается назвать старыми, хотя это так и есть. Библис, Эстрелья, Бельгарда. Бабка, мать, тетка короля. У всех трех волосы с густой проседью. Мария Марион опирается на тяжелую трость с круглым набалдашником, что так хорошо ложится в руку, Библис – на плечо своей дочери.
   – Ручаюсь немалыми остатками моей жизни, эта радужная хмарь прошлый раз не доходила до берега, – веско произносит Библис. – И не закрывала моста.
   – Именно, – подтверждает Эстрелья. – Говорят, при деде Хельмуте туда-обратно передвигались без больших проблем. Другое дело, что не любили. Я так полагаю, всей шкурой чуяли неладное.
   – Дочка, ты хоть со стороны себя послушай: «полагаю шкурой», – презрительно фыркает Библис. С некоторых пор она ощущает себя хранительницей норм и вообще языковы́м пуристом.
   Бельгарда в шутливом недоумении пожимает плечами: между ее матерью и женой старшего брата Беллы разница всего в один год, а ведь как сказывается. Первенства поделить не могут. Впрочем, это у нас семейное.
   – По-моему, мы уклонились от темы, – успокаивающе говорит она. – Речь шла о том…
   – Помним мы, о чем она шла, – вздыхает Эстрелья. – И куда заехала. Хорошо бы еще вспомнить, где было то самое место ритуалов. Покойный дед Лойто сам…
   – Гулял где-то между Эверестом и Эребусом. С экскурсией в район Кайлата. Это как раз туда раньше приводили жертвенных козочек, а зрители всех времен и рас парили кругом в облаках. Впрочем, игна Марджан явно знала лучше. Вот бы о том ее самоё спросить.
   Это снова Библис.
   – Тем более скоро будет кому, – язвит Эстрелья.
   – Я всё думаю, матушка, – невпопад отвечает им Бельгарда, – не напрасно ли мы затеяли эту игру равновесий и приоритетов?
   – Нет. Дети, – кратко отвечают ей. – Почти нет сомнений, что они родятся такими, как надо, и сохранят свою жизнь.
   – А матери, они что – отработанный материал? – хмыкает Эстрелья.
   Хитрая улыбочка на сморщенных губах жрицы Энунны, матушки принца Моргэйна, бабки Кьяртана. Всё это – ее титулы, от которых она пока не желает отказаться.
   – Погоди с матерями. Они – самая лучшая часть нашего пасьянса. Самая сладкая.
   – И из-за того мы ставим их на грань жизни и смерти, – говорит кроткая Бельгарда. – Обеих.
   – Ту про кого это? – спрашивает Библис. – Про рутенку и вертдомку или про одних вертдомок, старшую и младшую? А то рискующих, скажем так, целых трое.
   Нарушение грамматики (ибо там, где к женщинам не примешался хоть один мужчина, следует говорить «три») она допускает намеренно: другие понимают, почему.
   – Про Фрейю. Про тех, кто наречен этим именем.
   – Подменышей.
   – Ну конечно, – говорит Эстрелья. – А пока мы тут мирно беседуем, карточный домик всё растет, и пока неясно, какую из карт можно из нее выдернуть, чтобы он вмиг рассыпался.
   – Это уж не наша забота, государыни царицы, – говорит Библис. – Умейте отделить то, на что вы можете повлиять, от того, что вы перепоручили другому. За нашего эмиссара при ромалинском дворе я ручаюсь. Наравне с той, что его запустила в полет. И тем же, чем обычно. А он клянется, что нарыв еще не созрел для вскрытия.
   – Снова твоя обычная манера, дитя Энунны. Тайны, недомолвки, противоречивые образы… И всё – ради того, чтобы сотворить куда больше, чем заявлено вслух, – устало констатирует Эстрелья.
   Три парки поворачиваются спиной к воде и начинают своё шествие к Вольному Дому.

   Крепость-башня Шинуаз. Юная девочка в большой тягости и Стальная Дама. Обе сидят на мраморных скамьях в одном из роскошных зимних садов.
   Стелламарис протягивает руку к склоненной ветви.
   – Смотри – уже персики созревают. Хочешь?
   – Благодарю, – очень вежливо говорит Фрейя. – Только я предпочла бы хороший, свежий апельсин. Или земляники прямо с грядки. Как в книжке рутенца Генри про осень и Сухой Лог.
   – Это запрещено. Сама знаешь, у маленького аллергия начнется.
   – Вы бы с нами, блондинками, попроще. Мы ведь неученые.
   – Сыпь по телу пойдет, а потом всю жизнь от всего похожего беречься.
   – Чью?
   – Вот орясина. Твою.
   – Дайте хоть рожу́ сначала. Что одна смерть, что другая, – мне пока всё едино.
   – Какая смерть? Я ведь говорила тебе, что это лишь тактика.
   – Ну да – чтобы выполнить некое сложное построение. Похоже, мой отец не умеет сам навести порядок в своем доме, и нам следует… как говорил мой брат и почти мой муж? Разрубить кошку пополам. Метафорически и в моем лице. Ну, разумеется, мне обещан секретный подарок. А если дотянуть до сюрприза не удастся – то я с вашей подачи практически безболезненно перекочую к предкам.
   – Там как раз неплохо, мейстер Хельмут свидетель. Только что Рутен для тебя будет, скорее всего, закрыт. Ты это о нем жалеешь?
   – Нет, нимало, – Фрейя пожимает тонкими плечиками. – Я его не помню и не чувствую.
   – Ох, я перепутала. Верт. Не место, где родилась, а место упокоения.
   – Ну и что? Я добрую половину его видела. Кроме разве что Скондии, Готии и морского прибрежья.
   – Тогда отчего такой сарказм? А, я поняла.
   – Меняем шило на мыло. Снова муж, снова зачинать и рожать…
   Стелламарис вдруг широко открывает глаза – и без всякого стеснения смеется.
   – Девочка моя, да разве мы все вокруг похожи на страдалиц? Я, бабка Библис, бабка Эсти, мамаши твоих подружек и приятелей…
   – Ма Зигрид похожа. Носит дитя как набрюшный мешок, родит – как по большому делу сходит, и никакого одухотворения в голове. А сейчас…
   Ее собеседница вдруг обнимает Фрейю:
   – Ты ее прости, маленькая. У тебя будет совсем не так. Ни при каком раскладе так не будет, клянусь своей бессмертной плотью.

   II

   Я люблю метро «Маяковская» за то, что туда входишь по ступеням. Их много, их реально много, но они хотя бы никуда из-под тебя не денутся.
   Это во мне говорит давняя, еще родительская шиза. Наверное, никто уже не помнит, как торжественно открывали метровскую ветку до Новогиреево и как там случился крутой обвал подвижных лестниц.
   Ведь советский человек – он как до того инцидента в метро привык ездить? Одной рукой за перила держится, а другим глазом смотрит на гнутое фанерное пространство посерёдке – чтобы в случае аварии мигом туда забраться.
   Ну вот, как рассказывал нам с сестренкой отец, когда под Новогиреевым все гармошки сразу сложились в слаломную горку и народ начал по ней скатываться, многие вскарабкались на эти хлипкие разделители с фонарями и решеточками громкоговорителей, по которым как раз не объявляли, что находиться в междурядье – опаснее всего. И через проломы попа́дали прямо на огромные вращающиеся шестерни, которые продолжали двигать полотно. Дежурная, тупица, со страху замешкалась дать вниз сигнал к остановке – а оттуда же не видно ничего! Отец говорил – прямо в шматы мяса людей полосовало. Но те, кто посмелее и посообразительней – те съехали вниз в кучу малу и передавили друг друга, кости попереломали, но в общем и целом остались живы. Мой родитель тоже.
   Вот за то я и доверяю лишь метрополитеновой старине. Тем более что сама станция – красоты необыкновенной. Неземной, вот. Честь и гордость нашей былой родины. Полы теперь, конечно, гранитные, поизносились, но были из настоящего мрамора. Обводы колонн – тоже. Из темно-серого, почти черного уфалейского. По колоннам и потолку широченные дуги – рельсы из дорогущей хромированной нержавейки. Говорят, мальчишки прежних времен по ним медные пятаки на спор катали. У самых удачливых монета пролетала до верха и оттуда спускалась по тем же стальным каналам…
   Но самым заманчивым там, внизу, для мальчишек были две вещи.
   Первое – инкрустация колонн из кусков родонита, или орлеца, цвета вечерней зари, что наутро обещает грядущую непогоду. Орлец – камень, которого в природе много не бывает. Оттого, наверное, и сложили колонны как бы мозаикой, из лоскутков. И еще много оттуда выковыряно и залеплено под цвет какой-то мастикой. Мне так кажется, это в основном мы с приятелями и сестренкой постарались. Такой алый камешек знаете, как ладошку согревает? Будто костер.
   Ну, а второе, что манило, – мозаичные панно художника Дейнеки в глубоких потолочных фонарях-кессонах. Чтобы рассмотреть каждую, надо было опрокидывать голову под прямым углом к спине, а уж полюбоваться на все сутки Страны Советов – это ж никакой шеи не хватит. Свернешь напрочь.
   Словом, всяких иностранцев это наводило на мысль: как же богата эта варварская страна, если может бросать деньги на сущую чепуху.
   Ну конечно же, я немногим меньше любил другие старинные станции: Кропоткинскую с ее розоватым мрамором из каменоломен Христа Спасителя, мрачноватое «Динамо», «Аэропорт», взлетающий из-под земли на огромном парашютном куполе…
   Но лишь Маяковка принадлежала нам с сестрой так безраздельно, будто мы были одни в огромном городе.
   Не так далеко, на Плющихе, наши родители пребывали в постоянном ожидании переезда. Огромная «приватная квартира» (так мы, дети, называли наспех приватизированную, неуклюжую нашу жилплощадь) любовно разменивалась на два крепких новых очага в разных местах. Не то чтобы родителям так уж хотелось разъехаться – просто их дети выбрали себе разную дорогу, и надо было это поощрить по мере возможности.
   Я загромождал коммуналку всякими четвероногими беспризорниками: хромыми псами, кошками с проблемой. Но они хотя бы, подлечившись, покидали нашу крышу. Увлечение же сестренки требовало постоянного роста жилплощади: она коллекционировала камни. Ну, естественно, не булыжники, выковырянные с Красной Площади, а то, что считалось в каком-то роде пригодным для поделок.
   В школе мы всегда записывались в один класс и одинаково страдали от наших увлечений. Учителя ставили нам на вид, одноклассники первое время пробовали издеваться над стремлением притаскивать за пазухой калечных воронят или в кармане – образцы придорожного известняка, но с Юлькой этот номер не проходил. И сама не давалась в обиду, и за мою честь билась как настоящий рыцарь: понаставила супротивникам немеряное количество синяков и причинила другие увечья, сама оставаясь практически нетронутой. Я ведь, на свою беду, еще и отличником был: тавро, которое не сводится.
   Кстати, мы двойняшки и оттого были названы одинаково: Юлиан и Юлиана. Очередной повод для шуточек: Ульян Громов, Уля Громова, как у Фадеева… Хотя по паспорту мы Литвинов и Радлова – разнофамильные родители нарочно разделили нашу пару пополам, чтобы проще было в дальнейшем.
   Это «дальнейшее» заключалось в том, что папа и мама, продав квартиру за хорошие деньги, эмигрировали в Израиль, я поступил в Ветеринарную Академию, а сестра – в Геологоразведочный Университет. Поэтому для нас были куплены однокомнатные квартиры – соответственно в Черемушках и Сукове.
   И вот теперь, зайдя как-то в жарком месяце августе в прохладную утробу моей любимой станции, которая только что выбралась из тягот реконструкции, я увидел пару незабываемого вида. Девушка толкала перед собой гибрид инвалидной коляски с туристической раскладушкой – ручки, колеса, колесики, – а на ней в позе лежа пребывала ее подруга, с удобством разглядывая шедевры советского мэтра и во весь голос комментируя каждую с искусствоведческих и культурологических позиций. К великому смущению станционных дежурных и проходящей публики.
   Разумеется, это мог быть только один человек в мире.
   Моя верная сеструха Юлиана.
   Тощее тело, острый, костлявый нос, длинные пряди какого-то нездешнего розовато-рыжего оттенка…
   Она, по-видимому, что-то поняла, потому как приподняла голову и плечи.
   – Юлька! – возопили мы в один голос, будто целый век не виделись. На самом деле – два студенческих года с небольшим гаком, но это было для нас практически одно и то же.
   Сестра вскочила со своего ложа скорби и ухватила меня в свои немилосердные объятия.
   – Я же искала тебя. Ты где летом пропадал – на сельхозпрактике?
   – Ага. Коров за вымя дергал. Оператор машинного доения, представляешь? А ты чего – была на этих… полевых работах?
   – Полевая практика, дурень. Кзыл-Алдан. Оттуда никакая мобила не берет.
   Она махнула рукой:
   – Ксана, знакомься. Это мой братец и почти что тезка. Это однокурсница.
   Умеренно хорошенькая особа – и домовитая, сразу видно. Поздоровавшись, сразу занялась сборкой агрегата и выносом его за пределы. Видно, не в первый раз…
   А Юлия ухватила меня подмышку и поволокла наружу – не по ступенькам, а по новому, с иголочки, эскалатору.
   – Куда идем-то? – спросил я, запыхавшись. Потому что она бежала вверх с такой же легкостью, как я вниз.
   – Ко мне. Если я верно понимаю, ты там всю квартирку успел насквозь продушить культовой «Эсти Лаудер».
   По дороге она травила лихие байки о том, «как это у нас бывает». Типа ты спишь в палатке, а рядом с тобой спит медведь. Или – «над костром пролетает снежинка, как огромный седой вертолет». Шуточная такая песенка была. Снежинки же от жаркого воздуха тают. Или вот еще: они с товарищами отыскали такую здоровенную аметистовую жеоду, что самый маленький член экспедиции прятался в ней от дождя.
   Я же в ответ рассказал ей почти что правду о том, как во время разгрома боевиками Сухумского заповедника обезьяны-ревуны ушли оттуда, пересекли всю страну поперек и обосновались на безымянном острове посреди реки. И там устроили коммуну с четкой социальной иерархией, боевым бета-отрядом, отлаженной вербальной коммуникацией и эмбрионом культуры.
   Этот мой рассказ Юлька приняла с явным сочувствием по поводу моих умственных способностей. В ответ я спросил, что такое «жеода» и, уточнив, что пещерка в камне, усеянная иглами самоцвета, сказал:
   – Не знал, что вы с собой белую мышь брали. И коврик для нее.
   – Сам ты мышка белая, лабораторная, по кличке «Склифосовский», – отбрила она.
   Тут сто́ит описать картину, что я вижу перед собой всякий раз, когда гляжусь в зеркало, пытаясь побриться – в двадцать лет у меня пух вместо щетины.
   Волосы у меня очень светлые, тонкие – паутинные волосики, как говорила мама. Я их почти до плеч отпустил, когда стало можно. Кожа тоже светлая, хотя, в отличие от Юлькиной, хорошо принимает загар. Летом я делаюсь похожим на свой собственный негатив: смуглая кожа, выгоревшие пряди. Глаза у меня карие – две темных кляксы на фоне белков. Рост – вполне средний. Руки-ноги вообще небольшие: оттого я вечно вызываю раздражение в продавцах обуви, пытаясь купить в мужском отделе тридцать восьмой с половиной размер, а в детском – высокий подъем и элитную марку.
   Надо сказать, что моя сестра куда лучше меня приспособлена к суровостям жизни. И характер бойцовский, и рост – не скажу, чтобы баскетбольный, но без каблуков она как раз с меня. И профессия вроде как более денежная. Хотя тут надо учесть, сколько мы тратим на наши хобби, а это никаким измерениям не поддается. Оттого мы оба не столько учимся, сколько шустрим по всяким доходным практикам, если можно так выразиться.
   Когда мы дотащились до ее суковской двенадцатиэтажной башни (обещали сломать и переселить в новую, проворчала она, а пока только плитами снаружи обложили), обнаружилось, что хлама и ароматов у нее куда больше, чем у меня. Но хотя бы никто не бросался тебе тяжелыми лапами на плечи, стараясь облизать с головы до пят. Да и пахло приятно: тибетскими курительными палочками. Я сказал об этом.
   – Мои постояльцы – не чета твоим вечным приживалам, братец. Не пьют, не едят и не выделяют побочных продуктов.
   На самом деле постоянных жильцов у меня было немного: подлечивал и отправлял назад. Не было такого зверя, чтобы полностью завладел моим сердцем.
   – Я сейчас кофе заварю, а ты иди в комнату, – продолжила Юлька. – Посмотришь моих новичков.
   Я вошел под арку – и остолбенел.
   Сад камней. Царство самоцветов. Друзы, жеоды, кристаллы повсюду – разве что неширокий диван был от них свободен да парочка ветхих стульев. Минералы сплошняком заполняли все горизонтальные и вертикальные плоскости: стояли на шкафах, этажерках и специальных подставках, висели в качестве кашпо или картинок… Журнальный столик, на который сестра заранее плюхнула вазочку с печеньем, и то был гигантской глыбой желтоватого кварца, отполированной сверху.
   – Ну как?
   – Потрясающе.
   – Это из-за папы. Он ведь не так богат был деньгами, как друзьями, вот они и привозят всякие сувениры. Знают, через кого ему можно угодить.
   Олька принесла закопченную медную турку и две ониксовых чашечки, на удивление тонких, и установила на горном хрустале.
   – Знаешь, а внутри стола появляется радуга. Когда сама захочет. Или вот – смотри.
   Над спальным диваном висела картина в черной оправе: срез родонита. Обычно рисунки на нем похожи на редкие деревья с переплетением ветвей, но тут был некий странный пейзаж: четкий абрис далеких гор, низвергающиеся с них потоки, одинокий кедр на вершине – и на переднем плане мягкая линия нагого женского тела. Венера Веласкеса, которая отвернулась от зрителей и смотрится, как в зеркало, в камерный мир, что всем ей соразмерен.
   – Слушай, Юль, а воры тебя ни разу не навещали?
   – Представь себе, нет. У меня и безделок полно, так ни на одну не польстились. Дядя Фил, помню, говорил, что их книга отпугивает.
   – Фил?
   – Филипп, лучший папин друг. Их компания тусовалась неподалеку, пока пятиэтажные корпуса не пошли под нож.
   – А книга…
   – Вот. Ты чего, ни разу не видел? Ах да, ты ведь был маменькин сыночек. А это он отцу принес, когда они с мамой уже для виду разъехались, но еще не отчалили за бугор. Меня самой при том, правда, не было.
   Она сняла с полки и поднесла мне (иначе не скажешь) здоровенную книжищу в тисненой коже с металлическими накладками. В середину обложки была втиснута инкрустация: небольшой овальный камень с удивительным рыжеватым отливом. Огонь, в котором мелькают сгоревшие частицы.
   Я невольно потянулся к нему рукой.
   – Это опал такой. Благородный арлекин. Говорят, кабошон с мужского перстня. И что интересно – никто не может сказать, из какого месторождения. Хотя вроде как не искусственный.
   – А что внутри? – я открыл обложку.
   И снова удивился необыкновенному зрелищу: какие-то закрученные рисунки на всю страницу.
   – Вязь вроде арабской. Каллиграммы – письмо, где буквы сложены в подобие рисунка. Папа пробовал читать, он ведь и северобедуинский, и фарси хорошо понимал, но тут стал в тупик.
   Юлька закрыла книгу и положила на место.
   Что-то тем временем происходило вокруг – кофе ли был чересчур для меня крепок? Или от моего любимого камня шли горячие токи?
   – Говорят, он излучает что-то. Орлец. А у тебя висит над постелью.
   – Ерунда. От него спится лучше.
   – Юлька. Ты ведь понимала, зачем от нас обоих не прятали тайну?
   – Усыновления? Да чего ж не понять. Только это чепуха чепуховая. Жениться, замужествовать, разводиться потом… У меня детей не должно быть, вроде как. По слюне прочли. Оттого я ни с какими парнями не тусовалась.
   – А я ведь никогда не думал жениться. Как-то все девушки мимо прошли. Заколдовало, наверное.
   – Наверное, оттого, что мы всю жизнь держались друг друга.
   – Юл. Юлька. А если сейчас? Иного не представится.
   Я поднял голову от хрустальной поверхности – и удивился. Моя знакомая до дыр Юлиана…
   Она стала прямо хорошенькой!
   – Нет, правда, – чуть спотыкаясь, говорила она. – Я ведь всю жизнь только тебя хотела. Только не знала, пока это… Не разъехалась. Ты ведь был такой весь мой, такой солнечный, теплый – и такой лунный. Лунный принц. Звёздный мальчик.
   Ее пальцы взъерошили мою прическу и пропустили ее сквозь себя. Мои руки притянули ее голову через стол, а губы нашли ее рот.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 [10] 11 12 13 14 15 16

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация