А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Кто и когда купил Российскую империю" (страница 27)

   «Тяжелая операция» – считать деньги

   Немецкая марионетка гетман Скоропадский недолго продержался у власти. В ноябре 1918 г. после революции в Германии немецкие войска были выведены с Украины, а 18 ноября Запорожский корпус, стоявший в Харькове и служивший с мая 1918 года гетману, объявил в городе власть Директории Украинской Народной Республики. После перехода власти в декабре 1918 года почти по всей Украине в руки Директории во главе с Владимиром Винниченко и Петлюрой основной денежной единицей снова была провозглашена гривна.

   Но принцип «туда-сюда-обратно» на Украине работал в полную силу. Директория тоже существовала очень недолго. 3 января 1919 г. в Харьков вступили советские части и вторично в городе была установлена советская власть. 8–10 марта 1919 года в Харькове состоялся Третий Всеукраинский съезд Советов, на котором было провозглашено о создании Украинской советской социалистической республики (УССР). Но на Украину неудержимо шли деникинские войска, и советская власть опять была свергнута.

   25 июня 1919 года Харьков заняла белая Добровольческая армия. Первым в центр города вступили со стороны улицы Кузнечной дроздовские части под командованием Антона Туркула.

   Главнокомандующий Вооруженными силами Юга России Антон Иванович Деникин сразу после взятия Харькова Добровольческой армией 28 июня присутствовал на торжественном молебне, посвященном освобождению города, на площади перед Никольским собором. Жителями города Главкому были преподнесены хлеб-соль на специальном блюде. С этого момента, как казалось измученным харьковчанам и осевшим здесь беженцам, наступила некая стабильность – явление за последние полтора года на Украине небывалое. Даже жизнь стала потихоньку налаживаться, хотя цены на все были, естественно, фантастические.
   «В Харькове в конце 1919 года внешне жизнь била ключом. Улицы были переполнены нарядной толпой, магазины и базары, как нам казалось, ломились от товаров. Правда, все это было для нас не по карману. Мы должны были очень экономить, чтобы растянуть на более долгий срок наши скудные “капиталы”…»[117]
   Но кажущееся процветание было на самом деле очень зыбким. Уже осенью 1919 г. ситуация резко изменилась. Это было ясно и самим вождям белых. Вот как генерал Врангель характеризовал создавшуюся ситуацию:
   «Вместе с тем для меня было ясно, что чудесно воздвигнутое генералом Деникиным здание зиждется на песке. Мы захватили огромное пространство, но не имели сил для удержания его за собой. На огромном изогнутом дугой к северу фронте вытянулись жидким кордоном наши войска. Сзади ничего не было, резервы отсутствовали. В тылу не было ни одного укрепленного узла сопротивления. Между тем противник твердо придерживался принципа сосредоточения сил на главном направлении и действий против живой силы врага. Отбросив сибирские армии адмирала Колчака на восток, он спокойно смотрел на продвижение наших войск к Курску и Орлу, сосредотачивая освободившиеся на сибирском фронте дивизии против моих войск, угрожавших сообщениям сибирской Красной армии. Теперь, отбросив мою армию к Царицыну, ясно отдавая себе отчет в том, что обескровленная трехмесячными боями Кавказская армия не может начать новой наступательной операции, красное командование стало лихорадочно сосредоточивать свои войска на стыке Донской и Добровольческой армий. Сосредоточивающейся новой крупной массе красных войск Главнокомандующему нечего было противопоставить.
   В глубоком тылу Екатеринославской губернии вспыхнули крестьянские восстания. Шайки разбойника Махно беспрепятственно захватывали города, грабили и убивали жителей, уничтожали интендантские и артиллерийские склады.
   В стране отсутствовал минимальный порядок. Слабая власть не умела заставить себе повиноваться. Подбор администрации на местах был совершенно неудовлетворителен. Произвол и злоупотребления чинов государственной стражи, многочисленных органов контрразведки и уголовно-розыскного дела стали обычным явлением. Сложный вопрос нарушенного смутой землепользования многочисленными, подчас противоречивыми приказами Главнокомандующего не был хоть сколько-нибудь удовлетворительно разрешен. Изданными в июне правилами о сборе урожая трав правительством была обещана половина помещику, половина посевщику, из урожая хлебов ⅔, а корнеплодов ⅚ посевщику, а остальное помещику. Уже через два месяца этот расчет был изменен, и помещичья доля понижена до ⅕ для хлебов и 1/10 для корнеплодов. И тут в земельном вопросе, как и в других, не было ясного, реального и определенного плана правительства. Несмотря на то что правительство обладало огромными, не поддающимися учету естественными богатствами страны, курс денег беспрерывно падал, и ценность жизни быстро возрастала. По сравнению со стоимостью жизни оклады военных и гражданских служащих были нищенскими, следствием чего явились многочисленные злоупотребления должностных лиц…
   Хищения и мздоимство глубоко проникли во все отрасли управления. За соответствующую мзду можно было обойти любое распоряжение правительства. Несмотря на огромные естественные богатства занятого нами района, наша денежная валюта непрерывно падала. Предоставленный главным командованием на комиссионных началах частным предпринимателям вывоз почти ничего не приносил казне. Обязательные отчисления в казну с реализуемых за границей товаров большей частью оставались в кармане предпринимателя»[118].
   Ситуация на фронте в октябре 1919 года переломилась, и белые войска начали отступление. К декабрю фронт боевых действий снова приблизился к Харькову. Город от наступающих частей РККА обороняли силы Добровольческого (1-го Армейского) корпуса генерала А.П. Кутепова. Основное сопротивление отступающие части оказывали северо-восточнее города. При этом сам город 6–12 декабря крупными силами не оборонялся и был отдан практически без боя. Некоторые отступающие части делали попытки осуществлять только локальное сопротивление. Штаб Добровольческой армии во главе с В.З. Май-Маевским эвакуировался из Харькова 10 декабря. 12 декабря 1919 года город покинули последние корниловские части, после чего в Харьков вошли войска РККА и период пребывания Добровольческой армии в городе завершился. В Харькове в третий раз и уже окончательно была установлена советская власть. Через неделю 19 декабря Харьков был объявлен столицей УССР. Красные войска неудержимо наступали, захватывая Украину, и в начале 1920 г. на Украине была установлена советская власть.

   Украинские крестьяне к тому времени не доверяли ни единой из имеющихся в обороте валют, отдавая преимущество натуральному обмену. И немудрено – у многих накопились целые сундуки разнообразнейших денег, большинство из которых уже годились только на оклейку стен. Украинский писатель Осип Маковей в сатирическом произведении «Тяжелая операция», написанном в 1923 г., нарисовал подобную картину в западноукраинской крестьянской семье. Старый крестьянин, у которого осело за годы войны множество разных купюр, уже не мог их сосчитать и пригласил ради этого к себе местного врача, прикинувшись больным. В итоге «тяжелой операции» врач подвел итоги:
   «Итак, имеете, хозяин, 3453 доллара, 12 500 австрийских крон, 8237 царских рублей, 2747 немецких марок, 250 000 украинских рублей, и 172 000 гривен, и 8 327 255 польских марок. Еще и несколько большевистских тысчонок здесь есть…» Нет сомнения, что подобные «сокровища» оседали за годы Первой мировой и Гражданской войн в загашниках не только литературного персонажа, а и реальных его прототипов. Именно поэтому и после 1920 г. население предпочитало деньгам натуральный обмен. Иногда это приводило к трагикомическим ситуациям.

   «За сахар в Киеве цельный вагон мыла отвалят»

   Вот как описаны злоключения красных кавалеристов, посланных с ответственным поручением в Киев: «Карантин во что бы то ни стало надо выдержать, – сказал я секретарю полкового партбюро. – И баня нужна лошадям, с горячей водой, с зеленым мылом, а у ветеринарного врача ни людей, ни мыла.
   Секретарь принялся за прерванную работу. Я присел на скамеечку рядом с ним. Мои глаза непрерывно следили за движениями рук, ловко орудовавших кривым шилом и тонким сыромятным ушивальником. На коричневой коже оголовья одна за другой появлялись ровные, словно отпечатанные на машинке, строчки.
   – А мы, – не прерывая работы, ответил мой собеседник, – сделаем субботник. Не в силах сами справиться – пошумим народу. И это будет по-ленински. Народ вытянет. Мы все: бойцы, командиры, политработники – засучим рукава и станем банщиками. Это не страшно. Все бойцы знают, что кони – это наше тонкое место. Только как быть с мылом? Наклевывается что-нибудь?
   – Попросим в дивизии, – сказал я.
   – А хватит ли того мыла? – Мостовой задумался. – Может, сделаем так. У завода в лесу лежат дрова, привезти нечем. Договоритесь с директором: мы перебросим ему топливо, а он нам – сахарку. За сахар в Киеве цельный вагон мыла отвалят…
   Еще в Кальнике наш ветеринар под честное слово получил в дивизии сверх нормы бочонок зеленого мыла. После первого же напоминания о долге в Киев, снабженные мешком сахару, отправились сотник Ротарев и взводный Почекайбрат, временно сдавший детей учителю.
   Услышав, что речь идет о Горском – мастере “дворцовых переворотов”, и я заинтересовался рассказом Ротарева.
   – Сколь мороки и мук набрались мы через тот куль сахару с Панасом Кузьмичом, так не доведи господь! – покачал головой уралец. – Еще в вагоне люди добрые сказывали: “Держите на базарах ухо востро. Там такие спецы, что на ходу подметки рвут. Как пчелы налетят. Не успеете оглянуться – заместо сахара подсунут куль трухи”.
   – Если в этих смыслах, – оборвал сотника трубач-одессит, – то ваш Киев против нашей Одессы акнчательный пескарь.
   – Что ваша хваленая Одесса, – перебил штаб-трубача полковой адъютант Ратов. – Возвращался я из отпуска. В Киеве жду поезда. Входит в вокзал пожилая женщина, а ей навстречу аккуратненькая девчонка, сует руку: “Здравствуйте, тетя, давно вас дожидаюсь”. А “тетя” ставит на пол корзинку, протягивает руку: “Что-то я тебя, племянница, сразу и не узнаю”. Пока шли расспросы да ответы, дружки “племянницы” утянули корзинку.
   – Да, энтот куль сахарку дал нам канители, – продолжал Ротарев. – Перво-наперво пристала заградиловка. Отбивались мы от нее и в пути, а пуще всего на остановках, начиная с той чертовой Жмеринки… Заградиловцы – те дотошные, но и мы не спекулянты, не мешочники какие-нибудь! Едем по закону, и документальность у нас аккуратная…
   – Наш Петр Филиппович хоча из бурлацкого племени, – сверкнув цыганскими глазами, заявил сотник Кикоть, – а по письменной части он любому студенту утрет нос.
   – Ну, прибыли мы в конце концов и в ту матерь русских городов, значится, в самый Киев. Расспросили, как лучше всего добраться до Бессарабки, потому как нам сказали: только там корень всех корней. Идем к трамваю. За нами голодающие, которые с Волги. С трудом отбились. Внесли аккуратно наш груз на заднюю площадку. Смотрим в оба. Упаси бог кто-нибудь ножичком полоснет. Повек не обелишься перед начальством: добро-то казенное. А тут кондуктор является: “Гражданин и товарищи, признавайтесь, кого я еще не обилетил”. Мы молчим, думаем, энто нас не касается. Не по совести, считаем, брать деньги с защитников… Кондуктор задудел построже: “Которые непонимающие по-хорошему, к вам обращаюсь. Берите билеты на себя и на груз. Кончилась лафа нашармака кататься. Это вам, гражданцы, не семнадцатый год”. Одним словом, слупил он с нас огромный капитал – по две тысячи с носа за билет и пять тысяч за поклажу. “Ежели так пойдет дальше, – подумал я, – скоро сядем с Панас Кузьмичом на мель”. Какие наши деньжата, сами знаете. Тут еще, пока ехали, на станциях искус на искусе – белые паляницы, пшеничные коржи, куриные потроха – одним словом, весь мудреный нэп. За три года истомилась по всему энтому человеческая утроба. Ну, и побаловались чуток… Правда, от энтого лакомства мы не попузатели, но бумажники наши потонели изрядно.
   – Говорят, наш камеронщик чуть не заехал кондуктору за “семнадцатый год”, – поинтересовался Храмков.
   – Всего, что было, не перескажешь, – ответил Ротарев. – Дай бог выложить главное. Так вот, недалече от Бессарабки, на Малой Васильковской, нашли постоялый двор. Заперли куль с сахаром на крепкий замок. Тут же припужали хозяина: ежели не дай бог что, то не снести ему головы, потому как имущество наше кругом казенное. Пошли в чайную, а тут милиция. “Ваши документы! Откель у вас сахар?” Значит, сам хозяин постоялого уже просигналил. А как увидел, что все у нас по законной статье, опосля обеда привел какого-то шустренького человечка! И подумайте только, братцы, – кустаря-мыловара. На ловца и зверь грянул. Мы даже очень возрадовались: не шататься нам по базарам. Раз-раз, обтяпали дело – полкуля, значит, три пуда песку, за бочонок мыла. Хозяин постоялого потребовал полпуда. За маклерство. Ну, наш Панас Кузьмич, как знаете, человек щедрый. Свернул трехдюймовый шиш – получай, мол, с мыльного фабриканта. А энтот фабрикант говорит: “Мыло зараз варится, вечерком поспеет”. А пока решили мы со взводным так: один остается на постоялом, потому замок замком, а к замку и верный глаз не помешает. Не у себя дома. А другой пока что наведается на базар, присмотрится, что есть в рундучках, принюхается к киевским ценам. Я потопал на базар. Хожу по рядам – чего только нет. Про обжорный ряд не говорю – все есть. Одежи какой хотишь, начиная с господской. Были бы только деньжата. Хожу и думаю: откель все это развелось? Кажись, за революцию энту буржуазность давили все, кто хотел: мы за мироедство, махновцы за толстые кошельки, деникинцы за самостийность, самостийники за инородство, а стоило только объявить нэп – и полезла эта буржуазия, как поганки после хорошего летнего дождя.
   – Опосля побывали мы с Панас Кузьмичом на всех базарах, – продолжал уралец, – что Бессарабка, что Владимирский, что Еврейский, что Сенной, что Житний – несусветное торжище, и все! Рундучок на рундучке, ларек на ларьке, а шуму-галдежу, а толкотни, а людей! Промежду прочим, и там немало энтих самых голодающих с Поволжья, а больше всего жулья и босоты. Сидят в холодке под рундуками и дуются в “три листика”. Мечут “тузик-мартузик, а деньги в картузик”. Сначала для видимости спустят своему же какой-то капиталец, а потом начнут стричь подряд всех простофиль. Как настригут полон чувал мильёнов, потешаются: “Рупь поставишь – два возьмешь, два поставишь – шиш возьмешь!”
   А часы? Пока держишь в руках – ходют, а положил в карман – тпру, остановились. Дальше, как были до революции зазывалы, так обратно они пошли в ход. За руку тянут. А чего только нет на вывесках! И все больше стишки: “Помогайте Советской власти и мне отчасти”. Пришел на постоялый, а мой взводный храпит на полу, заслонил богатырским телом вход в чулан. Разбудил его. Постановили мы в тот день не обедать: деньжат осталось скудновато. Вечером хозяин постоялого повел нас к мыловару. Катим тачку, на ней куль с песком. Прибыли на Керосинную улицу. Въезжаем во двор, а там уже шурует милиция. Что оказалось? У того фабриканта в кастрюле варилось мыло… для видимости… а торговал он краденым. Добро милиция встряла впору. Повернули домой. Отругали хозяина, а сами решили держать ухо востро. Ходим по Евбазу, ищем мыло, а покупцы на сахар не дают покоя. Надокучили. Предлагают милиарды, а что с них толку. Нынче фунт хлеба две тысячи, а наутро, глядишь, – две с половиной. Вкратцах сказать, товарищи, за три дня прожились подчистую. Хозяин, так тот даже стал в кипятке отказывать. Говорит: “Чего трясетесь над кулем? Раскупорьте его. За сахар всего отпущу”. Так вот на той же Бессарабке сплавили бельишко, потом пошел в ход и портсигар – получил я его в Казани за джигитовку. Что делать? Будь зима, пошли бы пилить дрова, а то и скалывать лед с мостовых. Двинулись к причалам. Грузчики косятся: “Может, вы шашкой работаете и хорошо, а вот как вы спинами действуете, мы энтого не знаем. Ежели на полпая, то по рукам”. Покорились. Поработали с полдня, а тут слышим голос: “Привет рабочему классу!” Поднял голову, смотрю и не верю собственным глазам – по сходням катера прямо на меня идет Валентин Горский.
   Тут Ротарев многозначительно уставился на меня, усмехнулся. Очевидно, вспомнил весеннюю историю в 6-м полку. Сотник продолжал:
   – Поздоровались мы с ним, познакомил его со взводным, а он и спрашивает: “Что, вас из казачества турнули?” Говорим, что нас пока, слава богу, из казачества не выгнали, что находимся в командировке, да вот поистратились, жрать нечего. “Жрать нечего, – закатился смехом земляк, – так энто я вам в два счета улажу. Я казаков повсегда, – говорит он, – встречаю с почетом, хоча и обошлись со мной в казачестве, прямо скажу, неважнецки”. Мигом собрались. Горский повел нас на Контрактовую площадь, в какой-то подвальчик. Он впереди, мы сзади. Как взошел он на порог, остановился, повертел только кончиком кавказского пояска – и тут же навстречу хозяин, пожал ему ручку, усадил нас за стол. Смотрим, все почтительно здоровкаются с Горским. Думаю: “Важная он в энтих краях птица”. Половые понатаскали всякой всячины, водочки первый сорт. Горский говорит: “Не сумлевайтесь, плачу за все я”. Скажу без утайки, братцы, наш брат уралец ужасно горазд под выпивку закусить. Посмотрел я на Панаса Кузьмича и понял, что по энтой части шахтерский род тоже маху не даст. Горский пользовал блюда нормально, а мы со взводным навернули борща, улупили отбивные да шашлык, и всего в дуплете. Тут музыка врезала. Который сидел за фортупьянами, пошел отхлестывать: “Я получку проконьячу и в очко продую дачу, лопни, Жоржик, но держи фасон…” Мы поплакались Горскому, предъявили ему нашу ситуацию. А он: “Два пуда сахарку – и завтра будете с мылом”. А взводный ему без стеснения: “Дорого же, товарищ Горский, хочете вы слупить за свое угощение”. Он отвечает: “Энти два пуда пойдут не мне, а кому-то повыше, а не хочете – кормите на постоялом клопов”. Аккуратненько откусил ломтик сыру и говорит: “Люблю власть советскую, а сырок швейцарский”. Взводный не стерпел: “Да, товарищ Горский, поясок, вижу, вы любите узенький, а жизнь широкую”. Музыканты стараются: “Я жену подсуну заву… Приглашу в кино я Клаву… Лопни, Жоржик, но держи фасон…”
   Вышли из подвальчика, едва волочим переполненные потроха. По дороге к Почтовой площади случился еще один ресторанчик. Мой землячок, как только переступил порог, начал вертеть кончиком пояска. Завели нас в клетушку. Обратно питье, закуски. Спрашиваю Валентина насчет пояска. Он отвечает: “Если кручу в энту сторону, значит, накрывать в общей комнате, ежели в другую – значит, особо, в каютке”. Почекайбрат спрашивает: “Откуда у вас такая власть?” Он посмеивается: “Служба таковская”. Мы со взводным пожимаем друг другу ноги под столом. Решили, значит, жидкости ни в какую, а закусок в соответствии с возможностью. Нагружаемся уже про запас, хотя бы дня на два. Собрались, а Горский хозяину помахал лишь ручкой. Нам говорит: “Ежели что надумаете, завсегда к вашим услугам, казачки. Ищите меня на пристани”.
   Сытые, спали мы по-богатырски. А наутро что? Как сидели на мели, так и сидим. Кинулись на пристань до крючников, а взводный говорит: “Не нравится мне, товарищ сотник, твой землячок. Больше на его угощение не клюну, а ты, сотник, поступай, как хотишь, укору моего не опасайся. С тебя, с беспартийного, спрос по низшему разряду…”
   – Да, у нашего камеронщика на все есть строгое понятие, – с восхищением выпалил Кикоть, – его наваристыми щами не купишь.
   – На то он и шахтерского звания, – подтвердил Ротарев. – Не зря наш комиссар Климов и партийный секретарь Мостовой под маркой пособлять возле грузов прикомандировали его ко мне. Так вот, поработали мы со взводным ничего, получили на двоих один пай. Накупили провианту. А назавтра получился внезапный, можно сказать, конфуз. Давеча, когда разгружали баржу с вонючими шкурами, все шло гладко, а в тот день носили мы в трюм табачный товар. Какой-то медведь оступился, ящик с грузом полетел, раскололся – и пошла тут пожива. Почекайбрат облаял энтого, что оступился, даже как-то его обозвал. А тот, с толстым сизым носом, видать, спец по части самогонки, на взводного: “Барбосы вы, краснолампасники, нагаечники, царские охранщики, при старом режиме мучили народ и зараз не даете никому жить, кусочники, пришли отбивать наш кусок хлеба”. Наш взводный не стерпел. Заехал по морде обидчику. Поднялся шум. Которые грузчики вступились за нас, которые за побитого. Явилась милиция. Повели нас, рабов божиих. Заводят к районному. И кто бы вы, братцы, думали он? Сам Валентин Горский. Я прямо сомлел от внезапности, а он хоть бы что. Сидит, лыбится, накручивает на палец кончик пояска. Тут же вертится какой-то франт – брючки белые, пинжак синий, глаза черные, волос черный, усики черные. Горский подмигнул, тот поднял с головы соломенную шляпочку, прохрипел: “Привет рабочему классу”. Вышел.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 [27] 28 29 30

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация