А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Кто и когда купил Российскую империю" (страница 23)

   Офицеры-грузчики

   Василию Шульгину довелось самому испытать особенности врангелевской экономики и поработать грузчиком вместе с офицерами:
   «На следующий день я сел на пароход, который должен был идти на Тендру.
   Но сесть не значит выехать. Так было когда-то раньше. A с революцией, куда ни ткнешься, всегда выйдет какое-нибудь глупое затруднение.
   Так и с “Казбеком” (название парохода. – Авт.). Стояли мы, стояли бесконечно, потом ходили из угла в угол по бухте, от пристани к пристани, все никак не могли нагрузить топливо. Наконец пришли к какому-то молу, где стояли вагоны с дровами.
   Казалось бы, слава богу. Так нет. Команда объявила, что не будет грузить, если ей сейчас же не заплатят денег за погрузку. А денег как раз не было наличных.
   Но жизнь учит.
   В кают-компанию, где все едущие на Тендру тоскливо ожидали, когда кончится вся эта история, вошел какой-то полковник и сказал:
   – Господа офицеры. Судно не пойдет, если не погрузить дров. Команда не делает. Если вам угодно будет самим погрузить дрова, мы отойдем через три часа. Надо погрузить восемьсот пудов. Деньги будут уплачены по расчету, но не сейчас, а через некоторое время. Кому угодно.
   Переглянулись, и семь офицеров, в том числе я с Вовкой, заявили, что нам угодно.
   Сбросили френчи и взялись за дело.
   Первый час был труден. Положат тебе полные руки этих неудобнейших в мире дров – беги с ними по разным доскам до парохода. Кто покраснел, кто побледнел от натуги.
   Второй час дело пошло значительно лучше. Хотя руки и шею уже пообдирало корой, но мускулы приспособились.
   Третий час прошел совсем гладко. Образовался уже навык, и, когда все было кончено, показалось, что особенной усталости нет.
   Как и обещал полковник, через три часа мы вышли в море. Мало того, было выполнено и другое обещание – были выплачены деньги. Недели через три я их получил. Пришлось около шести тысяч на брата»[97].
   А по прибытию в Тендру Шульгин смог оценить разницу «столичных» – севастопольских цен и «провинциальных»:
   «У трапов две-три шаланды, наполненные арбузами… Эти арбузы неотделимы от Тендры. Таких арбузов, кажется, нигде и в свете нет. А дешевизна сумасшедшая. Сто рублей штука. В Севастополе “за порцию” надо платить триста. Но деньги берут неохотно. Вот если дать какую-нибудь вещь, какой-нибудь пустяк, старую рубашку, вот тогда начинается бомбардировка арбузами через борт. Их бросают с шаланды, и команда крейсера ловко ловит их в руки»[98].
   Таким образом, заработав шесть тысяч рублей за несколько часов работы грузчиком, бывший депутат Государственной думы мог бы в Севастополе приобрести… пятую часть рубашки (30 000 рублей). Правда, в Тендре он мог бы купить шестьдесят арбузов, а в Севастополе двадцать. Удивительное соотношение цен на продукты и промышленные товары. Но при этом никаких признаков голода, привычного в губерниях, занятых красными, в Крыму не наблюдалось.
   Хотя многим, в первую очередь представителям интеллигенции, пришлось в Крыму довольно туго. Илья Эренбург вспоминал:
   «В Феодосии висели те же портреты, и генерал Шкуро лихо улыбался. Я увидел чистых, аккуратно выбритых англичан. Возле их походной кухни толпились голодные детишки: белые насильно эвакуировали железнодорожников (не помню, из Орла или Курска). Эвакуированные ютились в жалких хибарках в Карантинной слободке. Англичане глядели уныло на голодных, ободранных людей; они были вне игры; их послали сюда, как могли послать в Найроби или в Карачи; они выполняли приказ. Конечно, они ничего не знали ни о нефтяных акциях, ни о распоротых животах, ни о судьбе детей, которые жадно нюхали воздух – пахло мясом…
   Вскоре после нашего приезда я обменял рваный парижский пиджак на дрова; зима была суровая, все время дул ледяной норд-ост. Я топил печь, и в комнате мы не мерзли. Но никогда, кажется, я не знал такого постоянного, неуемного голода, как в Коктебеле. Часто я варил суп на стручках перца.
   Мы прожили там девять месяцев, мне теперь кажется, что это были долгие годы. Сначала было очень холодно, потом очень жарко. Мать Любы надавала ей свои кольца, брошки. Мы их продавали. Потом стало нечего продавать. О литературном заработке было глупо мечтать. Весной я надумал устроить детскую площадку для крестьянских детей; очевидно, киевские фребелички меня убедили в моих педагогических способностях.
   В деревне жили болгары, по большей части кулаки. Они не очень-то одобряли белых, которые реквизировали продовольствие, а иногда и без расписки забирали свинью или бочку вина, но больше всего боялись прихода большевиков. Правда, я нашел болгарскую семью, которая помогала подпольщикам и ненавидела белогвардейцев, – это были Стамовы. Они пользовались уважением других крестьян, считались честными, трудолюбивыми, но когда заходил разговор о политике, их не слушали. Жил еще в деревне портной, русский, он тоже ждал прихода Красной Армии, иронически комментировал военные сводки белых: “возле Умани «заняли более выгодные позиции», это значит – пятки замелькали, не иначе…” Но портной был пришлым и справедливо боялся, как бы на него не донесли.
   Крестьяне хотели, чтобы я обучил их детей хорошим городским манерам, а я читал ребятам “Крокодила” Чуковского; дома они повторяли: “И какой-то малыш показал ему шиш”; родителям это не нравилось. Я хотел приобщить детей к искусству, развить в них фантазию, рассказал им про соловья Андерсена; мы решили устроить спектакль; написанных ролей не было. Мальчик, исполнявший роль соловья, сам должен был придумать, чем он восхищал богдыхана. В конце представления старый богдыхан лежал на смертном ложе, и его окружали воспоминания – хорошие и дурные поступки. Одни ребята повторяли то, что слышали дома: “А ты помнишь, как ты украл у старухи гуся?”, или: “А ты помнишь, как ты дал на свадьбу мандарину двадцать рублей золотом?..” Другие дети придумывали более сложные истории; некоторые я записывал; помню девочку, которая сурово спрашивала: “Скажи, богдыхан, ты помнишь, как ты позвал в Китай актрису? Она пела почти как соловей, ты ей дал большую медаль, ты ее кормил золотыми рыбками. А потом она спела одну песенку, и ты рассердился. А почему ты рассердился, богдыхан? Она полюбила чужого солдата. Разве это плохо? У солдата устроили обыск и нашли одну книжку, ты сказал, что книжка нехорошая, и ее заперли в сарае, допрашивали с утра до ночи, ничего не давали есть и били китайскими палками, и она умерла, очень молодая. А теперь ты хочешь, чтобы соловей к тебе вернулся? Нет, богдыхан, он никогда не вернется, потому что у него крылья, ты его не посадишь в сарай, он когда улетит, его не поймать…” Пьесу мы долго репетировали; наконец назначили спектакль, пригласили родителей. После этого по деревне пошли толки, что и “красный”. Некоторые крестьяне запретили детям ходить на площадку.
   Роковыми, однако, оказались занятия лепкой. Я и в этом не хотел стеснять фантазию детей; они притащили домой загадочных зверей, людей с огромными головами, а один мальчишка вылепил рогатого черта. Вот тогда-то вмешался поп; он обходил дворы, говорил: “Это жид и большевик, он хочет перегнать детей в дьявольскую веру…” Площадку пришлось закрыть; просуществовала она три или четыре месяца. Не знаю, дала ли она что-нибудь детям, но я иногда приносил домой бутылку молока или несколько яиц. Платить полагалось натурой, сколько и как, обусловлено не было. Некоторые родители ничего не давали. Дети приходили на площадку с едой, и мне трудно было смотреть, как они ели, – я боялся выдать голод. Один малыш, уплетая хлеб с салом и ватрушки, сказал мне: “Отец говорил, чтобы тебе ничего не давать…”
   Было уже тепло. Я ходил в пижаме, привезенной из Парижа, босиком. Один раз я пошел в деревню – хотел купить молоко или каймак. Зашел во двор кулака. На меня спустили собаку, которая схватила меня за икру. Дело было не в укусе, но она разорвала штанину в клочья. Пришлось обрезать и другую. Теперь я ходил в коротких штанишках. Может быть, это меня молодило, не знаю (судя по фотографии, вид у меня был страшноватый – я очень отощал). Я прыгал с детишками в костюме, которому мог бы позавидовать любитель античной простоты Раймонд Дункан. А в общем, чего только человеку не приходится делать, особенно в эпохи, которые называют историческими!..
   В.В. Вересаев так писал про три года, проведенные им в Коктебеле: “За это время Крым несколько раз переходил из рук в руки, пришлось пережить много тяжелого; шесть раз был обворован; больной, с температурой в 40 градусов, полчаса лежал под револьвером пьяного красноармейца, через два дня расстрелянного; арестовывался белыми; болел цингой”. В начале 1920 года Викентию Викентьевичу было трудно; несколько поддерживала его врачебная практика. Смеясь, он рассказывал мне, что сначала крестьяне не верили, что он врач, – кто-то рассказал им, что он писатель. В окрестных деревнях свирепствовал сыпняк. Вересаев как-то осмотрел больного и подсчитал, когда должен наступить кризис; в указанный срок температура упала, и крестьяне поверили, что Вересаев действительно доктор. Платили ему яйцами или салом. Был у него велосипед, а вот одежда сносилась. У меня оказался странный предмет – ночная рубашка доктора Козинцева, подаренная мне еще в Киеве. Мы ее поднесли Викентию Викентьевичу, в ней на велосипеде он объезжал больных»[99].

   Последние бои – и снова эвакуация

   Как и говорил Кривошеин Шульгину, Русская армия пыталась вырваться из Крыма, и не только набегами. Благоприятная ситуация для нее была вызвана начавшимся в конце апреля 1920 года наступлением польских войск. Красным на некоторое время стало не до Крыма. Им удалось переломить ситуацию и не только остановить польский натиск, но и самим перейти в наступление. К началу августа 1920 года речь уже шла о судьбе Варшавы. Во многом ее судьба решалась в Причерноморье, где в июле – августе наступали врангелевцы.
   Сейчас трудно сказать, чем закончилась бы Варшавская битва и имело бы место «чудо на Висле», если бы резервы красных в августе 1920 года не вели бы отчаянные бои за Каховский плацдарм. Получи командующий советским Западным фронтом М.Н. Тухачевский в решающий момент Варшавской битвы резервы, скажем, латышских стрелков, сражавшихся против Врангеля под Каховкой, исход советско-польской войны мог бы быть совсем иным.
   После спасения Варшавы и поражения Красной Армии, вопреки обещаниям, данным Врангелю, поляки заключили перемирие с большевиками. После этого положение Русской армии стало безнадежным.
   28 октября части Южного фронта красных под командованием М.В. Фрунзе перешли в контрнаступление с большим трудом смогли к 3 ноября отойти в Крым, где закрепилась на подготовленных рубежах обороны.
   Но знаменитый Перекоп красные смогли преодолеть, пусть и с тяжелейшими потерями. После этого Русской армии оставалось лишь эвакуироваться. Даже падение Крыма и эвакуация оттуда белых войск и гражданских, не желавших оставаться под красной властью, не остановили процесса торговли.
   Борис Павлов вспоминал, как с приятелем запасал продукты, готовясь к эвакуации:
   «Знакомых у меня в Феодосии не было, за исключением семьи нашего полкового адъютанта. Она ютилась в товарном вагоне на станции, на комнату в городе средств не было. Они очень нуждались, ведь семьи белых офицеров были совершенно не обеспечены. И тем не менее, зная, что нас плохо кормят и что я всегда голодный, у них неизменно находился лишний кусок чего-нибудь, чтобы угостить меня.
   Для нас было громадным удовольствием сходить в цирк или кино. Но для этого нужны были деньги, а у нас они водились редко. Выручала “толкучка”, ставшая в те годы местом, где можно было все продать, но далеко не все купить. Туда мы несли и продавали за бесценок часто самые необходимые вещи из нашего скромного гардероба, по легкомыслию молодости совершенно не думая о том, что мы будем делать без них завтра. После “сделки” там же можно было полакомиться жирными чебуреками, которые татары тут же жарили на своих мангалах. Здесь я впервые попробовал жареную кукурузу, так называемый американский “popcorn”. Он жарился на больших сковородах прямо на улице…
   Помню эти сумбурные, полные крупных и мелких переживаний, предотъездные дни. На наше счастье, холода спали и наступила серая, но довольно теплая, крымская осенняя погода. Мой приятель Ваня, с которым у меня был уговор, что все съестное, которое мы достаем и покупаем, будет нами делиться по-братски пополам, будучи по природе человеком хозяйственным и практичным, считал, что в этот дальний путь мы должны запастись продовольствием. Поэтому мы довольно много времени провели на толкучке, стараясь подороже продать то, что имели, и на вырученные деньги купить продуктов. Деньги белых, так называемые “колокольчики”, падали в цене с каждым часом, но все-таки еще ходили. Нужно удивляться оптимизму спекулянтов, продававших свой товар за деньги побежденной, уходящей в неизвестность армии. Стараясь купить подешевле, мы чересчур долго выбирали и торговались. Дождались того, что немногое, что было на базаре, было распродано. Удалось только купить большую связку копченых скумбрий. Так мы и остались с потерявшими всякую ценность “колокольчиками”. Как воспоминание о тех днях, у меня до сих пор хранится одна из тех феодосийских ассигнаций.
   Но под конец нам все-таки повезло. Возвращаясь с толкучки и проходя мимо вокзала, мы увидели толпу людей. Как не пойти и не поинтересоваться, в чем дело! Оказалось, раздают хлеб. Два товарных вагона были нагружены хлебом для отправки на фронт. Но выяснилось, что на фронт посылать уже поздно, и было приказано раздать его уезжающим. Получили каждый по большой буханке свежего, чуть ли не теплого хлеба. Это сразу ощутимо пополнило наши продовольственные запасы и до некоторой степени окупило неудачу наших финансовых операций на толкучке…
   Побывали мы с приятелем и на складах. Я, переживший новороссийскую эвакуацию и видевший, сколько добра там было брошено, думал, что и в Феодосии будет нечто подобное. Но оказалось, что склады здесь бедные, маленькие и, к нашему огорчению, пустые. Только в одном из них нашли почему-то здесь очутившиеся два немецких ранца, добротных, из телячьей кожи, шерстью наверх. Они, наверное, попали сюда во время Гетманщины, когда Крым был оккупирован немцами. Эти ранцы потом нам долго и верно служили. Случайно мы купили несколько фунтов душистого желтого табаку. В те времена в Феодосии была знаменитая на всю Россию табачная фабрика Стамболи. Надеялись потом выменять табак на что-нибудь съестное. Выменять его не удалось, но я, который до этого времени не курил, здесь начал баловаться. С этого и началось»[100].
   Интересно, на что осенью 1920 года рассчитывали торговцы в Феодосии, принимавшие белые «колокольчики» и дававшие за нее табак и копченую скумбрию? Неужели рассчитывали на то, что при красных в ходу будут деньги их классовых врагов, или белые скоро вернутся? А может быть, это была просто какая-то инерция мышления?
   16 ноября Фрунзе телеграфировал Ленину: «Сегодня нашей конницей взята Керчь. Южный фронт ликвидирован». Гражданская война в Европейской части России была завершена.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [23] 24 25 26 27 28 29 30

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация