А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Кто и когда купил Российскую империю" (страница 20)

   Белые грабят, красные грабят, и махновцы грабят

   Вот каково, судя по воспоминаниям, было отношение к происходящему местного населения: «Как-то в Юзовке, переходившей много раз от одних к другим, я разговорился с крестьянином.
   – За кого вы, собственно, стоите?
   – А ни за кого. Белые грабят, красные грабят, и махновцы грабят. Как вы хотите, чтобы мы за кого-то были?
   Он только забыл прибавить, что они и сами грабят. Рядом было разграбленное имение»[84].
   Белое командование не могло справиться с грабежом. Все солдаты, большинство офицеров и даже некоторые начальники при удобном случае грабили. Устоять перед всеобщим безумием могли только очень сильные люди. Но большинство молодых и неопытных военных следовали примеру более «бывалых», с их точки зрения, товарищей, которые зачастую умышленно втягивали их в грабежи. Одним из таких невольных соучастников ограбления населения стал и совсем еще молодой тогда С.И. Мамонтов: «Я сам чуть не сделался бандитом. Спас меня брат. Вот как это было.
   Некоторые офицеры, живущие на нашей квартире, исчезали ночью и возвращались с мешками.
   – Возьмите меня с собой, мне хочется видеть это.
   – Нет, ты нам все испортишь. Ты сентиментален, еще начнешь нам читать мораль. Для этого нужно быть твердым.
   – Обещаю, что буду молчать.
   И вот в одну ночь они согласились взять меня с собой.
   – С условием, что ты будешь делать то же, что и мы, и возьмешь что-нибудь.
   Мы пошли в далекий квартал, где не было расквартировано войск. Солдаты не дадут грабить их дом. Крестьяне это знают и не против постоя.
   Выбив дверь ударом сапога, входим. Крестьяне трепещут.
   – Деньги.
   – Нет у нас денег. Откуда…
   – А, по добру не хотите дать? Нужно тебя заставить?
   Трясущимися руками крестьянин отдает деньги. Опрокидываем сундук, его содержимое рассыпается по полу. Роемся в барахле.
   – Ты тоже должен взять.
   Я колебался. Мне было противно. Но все же взял красный красивый шелковый платок. Вышита была роза. С одной стороны красная, с другой она же, но черная. Запомнился.
   Мне противно описывать эти возмутительные сцены. Подумать только, что вся Россия годами подвергалась грабежам!
   Но то, что творилось у меня в душе, было крайне любопытно. С одной стороны, я был глубоко возмущен и сдерживался, чтобы не вступиться за несчастных. Но появилось и другое, скверное чувство, и оно постепенно усиливалось. Опьянение неограниченной властью. Эти бледные испуганные люди были в полной нашей власти. Можно делать с ними что вам хочется. Эта власть опьяняет сильней алкоголя. Если я пойду с ними еще раз, я сам сделаюсь бандитом, подумал я без всякого неудовольствия.
   На следующий день брат зашел в хату, чтобы взять что-то из нашего маленького общего чемоданчика. Сверху лежал платок.
   – Это что такое?
   Я сильно покраснел.
   – Понимаю… И тебе не стыдно?
   Мне было очень стыдно, но я все же сказал:
   – Все же это делают.
   – Пусть другие делают, что им нравится, но не ты… Нет, не ты…
   Он был уничтожен. Стоял не двигаясь и молча. Очень тихо:
   – Ты вор?.. Грабитель? Нет, Сережа, прошу тебя, не надо… не надо…
   – Я больше не буду, – сказал я тоже шепотом.
   Вечером офицеры спросили меня:
   – Ну как, пойдешь с нами?
   Я ответил отрицательно. Они назвали меня мокрой курицей.
   Я промолчал.
   Грабеж в деревнях, спекуляция в городах причиняли нам немалый вред…»[85]

   Но следует отметить, что подобное поведение людей не является исключительным отличием России. Это общая норма поведения в экстремальных условиях разрушения прежних устоев общества и хаоса. Это подтверждается, кстати, и словами непосредственного участника событий: «Мне пришлось наблюдать массовые грабежи в России, Европе и в Африке. При появлении безнаказанности громадное большинство людей превращается в преступников. Очень редки люди, остающиеся честными, даже если на углу нет больше полицейского. Уберите жандарма – и все окажутся дикарями. И это в культурных городах Европы, тем более в армии. То же население, страдавшее от грабежа, само грабило с упоением»[86].
   Стремление к «самообеспечению» было ощутимо не только в рядах белых войск, оно проявлялось даже при проведении разведывательных операций.

   Василий Шульгин, известный правый политический деятель того периода, описал любопытный эпизод получения им денег на территории, занятой красными, переданными из белого Севастополя: «Это был человек маленького роста, неопределенных лет, от 25 до 40… Совершенно бритый, голова и лицо. Характерно было следующее: он производил впечатление мертвой головы с этими глубоко втянутыми щеками и задавшими глазами.
   – Вы – “Веди”?.. Я прислан от “Слова” к “Веди”…
   – Да, я – “Веди”… Садитесь, пожалуйста…
   По классическому обычаю всех Шерлоков Холмсов я опустился в кресло спиной к свету, чтобы мое лицо было в тени.
   To есть я это сделал потому, что мои глаза не выносят света, но он-то, вероятно, подумал, что я это делаю из предосторожности. Он сидел около стола, маленький, незначительный, одетый в темно-синий люстриновый костюм. Такие стали почему-то входить в моду среди советского чиновничества (очевидно, прислали какую-то партию). Это мне не понравилось. Но ведь разве он не мог переодеться здесь?.. Он начал:
   – Я очень боюсь… как бы меня не выследили… Правда, я переоделся совершенно…
   Вот и ответ…
   – У вас есть ко мне письмо?..
   – Нет, письма не успели написать. Меня спешно вызвали к капитану Александросу, то есть к моему начальнику…
   – Где?..
   – В Севастополе… Я служу в военной разведке… Вдруг меня зовут и приказывают спешно ехать в Одессу, найти вас… Ведь вы господин Шульгин?
   – Да, я Шульгин.
   – Найти вас и передать вам хоть на первое время деньги. Эти деньги лично для вас… Немного… Тут же был и “Слово”… господин Л.
   “Слово” вовсе не господин Л… Это на мгновение возобновило мои подозрения… Но с другой стороны, – откуда бы он мог знать, кто такой “Слово”?.. Очень естественно, что “Слово”» не оказалось в Севастополе. Л. вскрыл письмо и поспешил прислать мне прежде всего деньги… Но подозрительно было, почему нет хоть бы маленькой записки, как это у нас было принято… Но с другой стороны, ведь деньги не имеют запаха, а записка… записка всегда может погубить курьера.
   – Хотите получить куш?..
   Меня это выражение “куш”, под которым он подразумевал присланные деньги, покоробило. Но ведь мало ли какой у них жаргон, в этих разведках!
   – Пожалуйста.
   Он вынул пачку денег.
   – Тут немного… Лично для вас… Сейчас же после меня или я сам или другой курьер привезут вам деньги на “дело”. Вы только напишите, что вы предполагаете делать, ваши планы и размер организации и сколько вам приблизительно нужно… А тут разными деньгами… царскими, советскими… понасобирали…
   – Это же, собственно, чьи деньги?..
   – Это… право, не знаю… Мне передал Александрос, но я думаю, что эти деньги господина Л… Вы мне расписку можете написать?
   – Пожалуйста…
   – Еще одно…
   По его лицу прошло нечто, что я сразу понял… Он будет просить какое-нибудь вознаграждение.
   – Если вы можете, я вам часть этих “царских” дам “советскими”.
   Дело было ясно… “Царские” стоили во много раз дороже, чем “советские”. На этом обмене он зарабатывал порядочную сумму…
   Я его сразу понял, но решил ему не отказывать – человек сто раз рисковал своей жизнью, чтобы добраться до меня, как ему не дать?
   Я дал ему расписку, сообразив, что и после этого вычета останется порядочная сумма по нашим средствам. Деньги перешли в мой карман»[87].

   Курьер передает деньги – и зарабатывает порядочные деньги на разнице курсов «царских» и «советских» рублей. И Шульгин находит это вполне нормальным – «как ему не дать».

   Крымский эксперимент

   Мемуары Шульгина позволяют составить некоторое представление о товарно-денежных отношениях на Юге России на территории, занятой красными, и сравнить ее с тем, что происходило на территории, занятой белыми, куда ему удалось бежать.
   Вот как происходил процесс купли-продажи в большевистской Одессе по описанию Василия Шульгина того, как он с группой спутников на шлюпке собрался бежать в белый Крым.
   Прежде всего следовало обзавестись плавсредством: «Надо сказать, что эта операция – покупка шлюпки при советском режиме – дело, требующее большой осторожности».
   Заплатить пришлось двадцать девять серебряников (двадцать девять серебряных рублей) и царскою пятисотку. «И еще какую-то не то фуфайку, не то кацавейку».
   Потом пришлось запастись продовольствием:
   «Теперь надо было подумать о провизии. У меня была карта, по которой я видел, что нам идти верст 70. Это можно бы и сделать при тихой погоде за сутки. Но надо было рассчитывать на все, так как мы выходили в открытое море. Я решил пересекать напрямик, благо у меня был компас. Немалых трудов стоило его достать. Я взял провизии на три-четыре дня. Столько же и пресной воды.
   Тут кстати упомянуть о ценах, которые стояли в то время. Хлеб – 150 рублей фунт, сахар – 1000 рублей фунт, сало – 1 000 рублей фунт. Удивительно дешевы были дыни: они начинались от 5 руб., а за 50 можно было купить прекрасную дыню»[88].
   Безусловно, человеку, прекрасно помнившему дореволюционные цены, стоимость продуктов в красной Одессе казалась фантастически высокой.
   Но, когда Шульгину и его спутникам удалось добраться до врангелевского Крыма, выяснилось, что здесь цены еще выше:
   «Как бы там ни было, хотелось бы выпить кофе. Ничего не поделаешь – буржуйская привычка.
   – Василий Витальевич!.. Вы!.. С того света!
   Объятия, удивления.
   – Конечно, у вас нет денег… Я вам дам сейчас… Но, простите, только пустяки… вот сто тысяч…
   Я раскрыл глаза:
   – Сто тысяч – пустяки?..
   Но когда мы зашли выпить кофе, неосторожно съели при этом что-то и заплатили несколько тысяч – я понял…»[89]
   Цены во врангелевском Крыму поражали даже после советской Одессы: «Обувь – 90 000 рублей, рубашка – 30 000, брюки холщовые – 40 000… Но ведь если купить самое необходимое, то у меня будет несколько миллионов долгу!.. Я пришел в ужас. Но мне объяснили, что здесь все “миллионеры”… в этом смысле…
   – Но как же живут люди? Сколько получают офицеры?
   – Теперь получают около шестидесяти тысяч в месяц.
   Но на фронте – это совсем другое. Там дешевле. Вообще же, как-то живут.
   – И не грабят?
   – Нет, не грабят, в общем… Пошла другая мода. Вы думаете как при Деникине… Нет, нет – теперь иначе… Как это сделалось – бог его знает, – но сделалось… Теперь мужика тронуть – боже сохрани. Сейчас следствие и суд… Теперь с мужиком цацкаются.
   “Цацкаются”… Так… Но все-таки многого не пойму. Например:
   – Отчего такая дороговизна?
   – Территория маленькая, а печатаем денег сколько влезет.
   – А что же будет?
   – Ну, этого никто не знает.
   – А вы знаете, что большевики остановились в этом смысле, не повышают ставок?
   – Будто? Сколько у них жалованья?
   – Не свыше десяти тысяч. А то пять, семь…
   – А цены? Хлеб?..
   – Хлеб – сто пятьдесят. А здесь?..
   – Здесь на базарах около трехсот.
   – А другие предметы? Ну, виноград, например?
   – Виноград – тысяча рублей.
   – Что за чепуха. В Одессе хорошая дыня стоит пятьдесят.
   – А вот вы увидите, что здесь действительно как раз все наоборот… Здесь верхам хуже, а низам лучше. Да, да… Представьте себе, что в этом “белогвардейском Крыму” тяжелее всего жить тем, кто причисляется к социальным верхам… Низы же, рабочие и крестьяне, живут здесь неизмеримо лучше, чем в “рабоче-крестьянской республике”. И причина та, что в Крыму цены на предметы первой необходимости, вот как на хлеб, сравнительно низкие. А на то, без чего можно обойтись, как, например, виноград, очень высокие.
   Я убедился, что это правда. Для примера возьмем заработок рабочего в Одессе и Севастополе. В Одессе очень хороший заработок для рабочего – пятнадцать тысяч в месяц. А здесь тысяч шестьдесят, восемьдесят и много больше. А цена хлеба, главного предмета потребления, здесь только в два раза дороже. Следовательно, если измерять заработок одесского рабочего на хлеб, то выйдет, что на свой месячный заработок он может купить два с половиной пуда хлеба, а севастопольский – пять пудов и выше.
   – Как же этого достигли здесь у вас в Крыму?
   – С одной стороны, объявлена свобода торговли, а с другой стороны, правительство выступает как мощный конкурент, выбрасывая ежедневно на рынок большие количества хлеба по таксе, то есть вдвое дешевле рыночного…
   – Но все же… в Севастополе очень трудно жить?
   – Как кому… Иные спекулируют, другие честно торгуют, третьи подрабатывают… Вот, видите этого офицера с этой барышней?
   – Ну?..
   – Они сейчас оба возвращаются из порта…
   – Что они там делали?
   – Грузили… тяжести таскали… мешки, ящики, дрова, снаряды… очень хорошо платят…
   – Ну, например…
   – Тысяч до сорока выгоняют некоторые за несколько чaсoв… то есть за ночь…
   – И офицерам разрешено?
   – Разрешено»[90].
   В Крыму белые отчаянно пытались создать приемлемую для рабочих и крестьян социально-экономическую модель. Горькие уроки 1918–1919 годов, когда Добровольческая армия сталкивалась с откровенной неприязнью населения, были усвоены. К чему-либо, напоминающему большевистскую продразверстку, Врангель вовсе прибегать не собирался. Позволив торговцам наживаться на продаже хлеба за границу и обеспечив его наличие на внутреннем рынке и продажу по относительно низким ценам, удалось обеспечить отсутствие каких-либо признаков голода, столь характерных для городов, контролируемых большевиками. Но, конечно, такая практика могла быть эффективна в благодатных южных краях.
   В Крыму белые наконец-то осознали, что помимо военных усилий надо привлекать симпатии населения, и социально-экономические мероприятия играют в этом чрезвычайно значительную роль.
   Успехов-то в 1918–1919 годах они добились значительных. Уже к сентябрю 1918 численность Добровольческой армии возросла до 30–35 тыс. в основном за счет притока в армию кубанского казачества и бежавших на Северный Кавказ противников большевизма.
   В январе 1919 года Добровольческая армия вошла в состав Вооруженных сил Юга России (ВСЮР), став их основной ударной силой, а ее командующий генерал Деникин возглавил ВСЮР.
   Поступившись самолюбием, 12 июня 1919 года Главнокомандующий Вооруженными силами на Юге России генерал А.И. Деникин объявил о своем подчинении адмиралу А.В. Колчаку как Верховному правителю Русского государства и Верховному главнокомандующему Русских армий.
   В конце 1918 – начале 1919 года деникинцы нанесли поражение 11-й Советской армии и заняли Северный Кавказ. 23 января 1919 г. армию переименовали в Кавказскую Добровольческую армию. 22 мая 1919 г. Кавказская Добровольческая армия была разделена на 2 армии: Кавказскую, наступавшую на Царицын – Саратов, и собственно Добровольческую армию, наступавшую на Курск – Орел.
   Летом – осенью 1919 г. Добровольческая армия (40 тыс. чел.) под командованием генерала В.З. Май-Маевского стала главной силой в походе Деникина на Москву. Основным соединением Добровольческой армии в 1919 году неизменно был 1-й армейский корпус ген. А.П. Кутепова, состоявший из отборных «цветных полков» – Корниловского, Марковского, Дроздовского и Алексеевского, развернутых впоследствии в ходе наступления на Москву летом – осенью 1919 г. в дивизии.
   Максимальной численности ВСЮР достигли в октябре 1919 г. – 270 тыс. человек, 600 орудий, 38 танков, 72 самолета, около 120 кораблей.
   Но именно увеличение численности Добровольческой армии стало причиной падения боеспособности многих ее частей.
   Погибали преданные белой идее люди, прежде всего офицеры. И все больше в армии оказывалось включенных в ее состав мобилизованных крестьян и пленных красноармейцев со всеми вытекающими из этого неприятными последствиями.

   После неудачного наступления на Москву летом – осенью 1919 года Добровольческая армия под давлением Красной армии отступила на Кубань, где в начале 1920 года была сведена в Отдельный Добровольческий корпус под командованием генерала А.П. Кутепова. Казачьи части прекращали сопротивление…
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [20] 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация