А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Мелькадрики" (страница 3)

   Кадрик 7

   Сели на скамейку перевести дух. Воробьи барахтались в пыли: верный признак – будет дождь. Шла кошка, недружелюбно мяукая. Отстранённо семенила собака. Было по-прежнему немноголюдно.
   – Честно говоря, – задумчиво проговорил Аркадий Ильич, – они и жизни толком не знают.
   – О ком это вы? – удивился Исак Менделевич.
   – Да о капиталистах ваших, конечно. Не жизнь, а так, одно название.
   – Ну, не соглашусь, Аркаша. Лучше жить без приключений, чем чтобы постоянно куда-то посылали, а в перерывах заставляли пить самогон и заедать салом.
   Аркадий задумчиво покачал головой:
   – Во-первых, сейчас уже не посылают, а во-вторых, сало я всё-таки люблю.
   – Да, Аркаша, вы остаётесь неисправимым оптимистом. Поймите же: тут никогда ничего не изменится. Не посылают – так что-нибудь другое придумают. Они нас в покое не оставят.
   Кошка остановилась, подняла хвост и хрипло мяукнула – так, что собака испугалась и юркнула за угол.
   – Я тут однажды в «Мерседесе» ехал, – почему-то вспомнил Аркадий. – Так, ничего особенного, просто знакомые подвезли. И вот что интересно: сначала вроде бы всё как обычно – едешь себе и едешь, в окно смотришь. А потом вдруг чувствую: народ мешать начал. Много их как-то, и все какие-то наглые, противные – вроде как не моего поля ягоды. Вот ведь как выходит: пока по тротуару ходил или даже в «Жигулях» ездил – они меня не раздражали. А как в «Мерседес» пересел – как будто другим человеком стал. Еду и думаю: «А зачем он вообще нужен – народ?»
   Аркадий Ильич вздохнул, посмотрел вслед уходящей кошке и добавил:
   – А вот на свалке так не думал…
   Исак Менделевич потрясённо открыл рот, поймал тёплого воздуха и переспросил:
   – Где-где?
   – На областной свалке. Вы не бывали? Незабываемое место! Послали меня как-то…
   Не может быть! – почти привстал Исак Менделевич. – За что же вас на свалку-то?
   – Так а кому же ещё было кустики отвозить? Понимаете, мы с Петькой во дворе нашего НИИ кусты обстригли по заданию начальства. А двор-то большой, кустов много. Свалили мы их в прицеп трактора, мне и говорят: «Давай, мол, Аркаша, помоги кусты на свалку отвезти».
   Ну, сели мы с дедом-трактористом в трактор и поехали на областную свалку, а Петька не поместился. Ехать – 35 километров по шоссе. Трактор старый, неказистый, да и дед тоже какой-то плюгавенький, никакой солидности.
   Прицеп – до краёв, трактор гусеницами громыхает, дед сопит, я еле сижу: сиденье как каменное, ноги упираются, сил после стрижки кустов не осталось. Да ещё шляпу надел как дурак – фетровую, чешскую, подарок отца. Что значит – никогда на свалке не бывал, понятия не имел, куда едем.
   Часа два ехали. Наконец, прибыли. И вот что я вам скажу, Иван Менделевич: кто на свалке хоть раз побывал, никогда её не забудет. Просторы – необъятные, до горизонта. А горизонт – со всех сторон, и везде, куда ни глянь – горы мусора.
   Вылез я из трактора, огляделся – мамочка родная: сплошной мусор вокруг, а в небе чёрные в ороны кружат и каркают. Гиблое место, одним словом.
   Дед тоже вылез, закурил и говорит:
   – Лезь на кузов.
   – Зачем? – спрашиваю, хотя понимаю, конечно. Просто время хочу потянуть.
   – Кусты, – говорит, – скидывай.
   Что тут поделаешь – пришлось лезть. Он ведь тут был начальник, а с начальником не поспоришь. Вообще, если кого куда послали, то он – самый последний человек. В смысле – безропотный. А с другой стороны: был бы не последний, не посылали бы…
   Ну, залез я на прицеп, стал кустики сбрасывать. И что интересно: вроде и наверху теперь, а мусор как был, так и остался – до самого горизонта. И в ороны продолжают кружить. Что-то во всём этом есть верещагинское, если вдуматься. Апофеоз – только не войны, а всей жизни.
   И вдруг, среди этой вечности, дед-тракторист как завопит – ну просто-таки нечеловеческим голосом:
   – Бульдозер!!!!
   И с разбегу – шасть в кабину трактора.
   Смотрю я – и жутко мне стало: на страшной скорости летит на нас здоровенный бульдозер и прямо перед собой толкает громадную кучу мусора. Наверно, бульдозеристу из-за этой горы не видно было ни нашего трактора с прицепом, ни меня на прицепе среди кустиков.
   Дед-тракторист как рванёт с места в карьер – и я от неожиданности с прицепа улетел на несколько метров в мусорную кучу, а шляпу мою роскошную с меня ветром сдуло, и бульдозер её сгрёб в другую кучу.
   Дед подбежал, перепуганный, трясётся весь.
   – Ты чего, – говорит, – не сошёл с прицепа, когда я закричал?
   – Ну, дед, – говорю возмущённо, – ты даёшь. Да разве ж за тобой успеешь? То стоял себе, курил, а то вдруг завопил не своим голосом – и по газам.
   – А если б, – не унимается, – он тебя задавил, что тогда?!
   – Ты у меня, – отвечаю, – спрашиваешь? Лучше шляпу мою помоги найти.
   Тут как раз бульдозерист вылез.
   – Вы чего, – говорит, – на дороге стали? Видите – я еду!
   – Да тебе что, – говорим, – свалки мало? Видишь – мы стоим! Какая тут к чёрту дорога?!
   Ну, в общем, нашли мы мою шляпу, только надеть её уже было невозможно. То есть, надеть-то можно было, а вот носить – нельзя.
   Но я, честно говоря, как-то и не обиделся на них. Всякое в жизни бывает.
   А вот если бы перед этим в «Мерседесе» посидел – наверно, обиделся бы. Ещё бы и ругаться начал.

   Кадрик 8

   Ехать или не ехать? Это ли не Вопрос вопросов конца XX века? Главный русский вопрос. Остальные лишь вытекают из него.
   «Что делать? – Ехать».
   «Кто виноват? – Они».
   «Кем быть? – Кем угодно, только не здесь, а там».
   – Понимаете, Аркаша, – проговорил Исак Менделевич, вынимая барбариску из обёртки, – здесь всегда будет тотальный дефицит всего.
   – Не думаю, – возразил Аркадий. – Рано или поздно дефицита не будет.
   – Попомните моё слово: для нормальных людей дефицит будет всегда, просто его формы могут видоизменяться. А для них дефицита и так никогда не было и не будет.
   Задумчиво помолчали.
   – Не понимаю, – нарушил тишину Аркадий, – почему нам так не везёт? Почему всё время чего-то не хватает? Как-то в самую перестройку послали меня в Ярославль…
   – Как, вас и в Ярославль посылали?! – воскликнул Исак Менделевич.
   – Нет, в Ярославль меня послали не в том смысле, а в командировку, по обмену опытом.
   Помню, вышел с совещания вечером – есть хочется жутко. Захожу в центральный гастроном. Думаю, куплю, как обычно, грамм двести варёнки и хлеба четвертинку. Пока до гостиницы дойду – съем.
   Ну, захожу в этот гастроном, смотрю, а все полки – пустые. Причём не то что говорят, мол, «шаром покати», а что-то всё-таки есть, ну, там банки консервов пирамидами, например. Нет, в том гастрономе вообще ничего, даже хлебных крошек не было! И что удивительно – вонь ужасная. Я такой вони даже на областной свалке не слышал.
   Хожу по магазину, смотрю не пустые прилавки и гадаю: зачем тут продавцы, если продавать нечего? И что это так воняет, если в магазине, кроме меня и этих нескольких продавцов, никого и ничего нет?
   И вдруг вижу: под стеклом – закрыт, значит, – лежит маленький, невзрачный цыплёнок – то ли ещё синий, то ли уже фиолетовый, – и воняет на весь магазин. Честное слово, я специально проверял: подойду – сильнее воняет, отойду подальше – чуть слабее.
   Это что же, думаю, надо было сделать с бедным животным, чтобы оно так разложилось?
   А с другой стороны, хорошо, что он там был один, этот цыплёнок. Было бы их двое – штукатурка бы от вони обсыпалась.
   – И что, – спросил Исак Менделевич, – кроме вас, народу совсем не было?
   – Нет, я один зашёл.
   – Значит, местные знали, что в ближайшее время ничего не завезут. Вообще, местные люди в таких случаях всегда в курсе дела. Со мной однажды в том же Ярославле приключился казус именно из-за того, что я москвич. У нас-то со снабжением получше, а это, знаете ли, развращает, как ваш «Мерседес», и притупляет бдительность.
   Приехал я как-то к своей Соне (мы тогда ещё не были женаты) в гости. Сидим на кухне, пьём чай. Вдруг – звонок в дверь, да такой резкий – у меня давление подскочило от неожиданности. Выбегаем с Соней в прихожую, открываем дверь, а там – Сонина подруга Валя. Глаза навыкате, дыхание поймать не может: Соня жила на шестом этаже, а лифт в тот день не работал.
   – Соня!! – подруга кричит. – Беги скорей!! Яйца завезли!!!!
   Яйца эти, как я догадался, к ним в гастроном завезли, который в том же доме был, на первом этаже.
   Соня одним прыжком (вообще-то она женщина неторопливая и рассудительная, вы же знаете) запрыгивает в кухню, а вторым – выпрыгивает обратно с огромной сумкой.
   – Изя! – кричит! – Скорее! Два месяца яиц не было!! Там очередь будет, так ты смотри – дождись!!!
   Это называется «очередь». Я столько народу не видел со дня похорон Сталина. В Москве такое даже в страшном сне присниться не может.
   Выстоял я шесть часов. Наконец, подхожу к прилавку и по московской привычке говорю:
   – Будьте добры, десять яиц.
   Потерял бдительность: забыл, что, во-первых, всё, что завозят, нужно брать не раздумывая и сразу, впрок, а во-вторых, и это главное: народ раздражать нельзя.
   Как только они услышали про один-единственный десяток яиц, поняли, откуда я взялся, и в них заговорила исконная и, как я тех пор понимаю, справедливая нелюбовь провинции к столице. Шум поднялся невообразимый. Кричали все присутствующие, обвиняли Москву и меня как её представителя во всех грехах, московской мордой называли, чуть было до рукоприкладства не дошло.
   В конце концов, позволили мне всё-таки ретироваться. Уходил – вернее, убегал я пристыженный, а вдогонку кто-то ещё и обозвал «московской мордой». Это потому, что хоть в провинции и дефицит, а с национальным вопросом там полный порядок. Точнее говоря, его там как такового и нет совсем.
   Там вместо национального вопроса – социальный.

   Кадрик 9

   – Правильно вы говорите, что народ раздражать нельзя, – сказал Аркадий Ильич. – Если бы вы только знали, как я с вами согласен! Народ в гневе на всё что угодно может решиться! Вот, например, одни мои знакомые – интеллигентная, кстати, пара – преподаватели ВУЗа, – однажды поспорили и не сошлись во мнениях, так она ему на голову вылила банку сметаны. А у него, представьте, через час – лекция в институте. Он потом наголо постригся.
   – На будущее, что ли?
   – Не исключено. Народ ведь непредсказуем. С ним всегда нужно быть начеку, хотя, конечно, всех вариантов не просчитаешь. Как-то раз послали меня на ЖБК – это «железобетонный комбинат» означает. А там одни зэки работают, да мы – кандидаты. Зэкам хорошо: они уже на химии были, за ними ровно в 12 ночи автобус приезжал.
   – Почему же так поздно? – не понял Исак Менделевич.
   – Так мы же во вторую смену работали. Арматуру вставляли в бетонные плиты. Нагревали её электрическим током для расширения, а потом закладывали в плиты. И так – две недели. Народ там разный был. Кто за хулиганство отбывал, кто за бандитизм, а кто и за убийство. Женщина одна пенсионного возраста, рассказывали, лет шесть отсидела, а теперь добывала на химии. Она мужа убила обухом, из ревности. Но суд принял во внимание смягчающее обстоятельство.
   – Какое именно?
   – Не беспочвенно ревновала.
   Ну, так вот. Приказал мне главный начальник:
   – Ты, – говорит, – Аркадий, поступаешь в распоряжение вон того паренька. Он вообще-то парень неплохой, спокойный, если его не раздражать. Получил восемь лет за бандитизм. Ты его не бойся: он без причины никого не трогает. Только старайся его из себя не выводить, всё делай, как он скажет.
   Я перепугался не на шутку, тем более, что однажды сам уже чуть не убил человека тут, на ЖБК, – нашего, институтского, и тоже кандидата – Веню Шухмана.
   А было это как раз накануне: мы с Веней натягивали арматуру между двумя такими электрическими штуками, которые её раскаляют докрасна, а потом в плиту вставляли. Веня за один конец держит, я – за другой. И одновременно, осторожно, синхронно, вставляем – каждый в свою нагревательную штуку. Всё было хорошо, аккуратно…
   И вдруг – сам не пойму, как это получилось, я один нагретый трос уронил, а Веня его потащил по инерции.
   Что тут случилось!.. Мой конец арматуры перед Веней бухнулся, ток по всей арматуре пошёл жуткий, высокого напряжения, а из неё стена искр посыпалась, как здоровенный бенгальский огонь, и Веня в этих искрах исчез. Я от страха почти сознание потерял. Глаза закрыл и думаю: всё, угробил человека. До конца дней теперь на мне – смертный грех. Ничем не смою…
   Открываю глаза – искры прошли, Веня стоит – живой и невредимый, только побледнел. Посмотрел на меня строго и говорит:
   – Зря ты так…
   Ну, вот. Дал я себе слово исполнять беспрекословно все приказы нового начальника.
   Подходит он ко мне, в руке у него ведро. Старое, грязное, на дне раствор засохший. Подошёл, с виду спокойный, не скажешь, что бандит. И говорит мне что-то – длинно и скороговоркой.
   И поверите – я ни единого слова не понял. Клянусь: вообще ни одного. То ли мат был такой, то ли феня – я уж и не знаю. Похолодело у меня всё внутри. Думаю: сейчас рассердится.
   – Извини, – говорю, – друг. Тут такой шум, я не понял.
   Он, представьте себе, совсем не рассердился, и повторил – опять долго и скороговоркой. И снова я ни единого слова не разобрал. Ну, спрашивается: как же может быть, чтобы ко мне на родном языке обращались, а я ничего не понимал?!
   «Всё, – думаю, – если сейчас же приказ не выполню, он меня прибьёт». Но с перепугу так осмелел, что решился признаться:
   – Друг, – говорю, – ты меня извини, пожалуйста, я всё сделаю, только ты объясни, что делать?
   Говорю, а сам думаю: сейчас он меня этим ведром… И вот – вы не поверите – он совершенно беззлобно говорит:
   – Воды принеси.
   – За что людей сажают – не понимаю…
Чтение онлайн



1 2 [3] 4 5 6

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация