А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Легенда об Уленшпигеле" (страница 58)

   XVIII

   Вдруг весь флот увидел на берегу чёрную толпу, среди которой блестели факелы и сверкало оружие; потом факелы погасли, и воцарился совершенный мрак.
   По приказу адмирала на суда был передан сигнал быть настороже; были погашены все огни; матросы и солдаты легли ничком на палубе, держа наготове топоры. Отважные пушкари с фитилями в руках стояли подле пушек, заряженных гранатами и двойными ядрами. Как только адмирал и капитаны крикнут: «Сто шагов!» – что означает расположение неприятеля, – они должны палить с кормы, борта или носа.
   И слышен был голос адмирала Ворста:
   – Смерть тому, кто громко скажет слово.
   И капитаны повторили за ним:
   – Смерть тому, кто громко скажет слово.
   Ночь была звёздная, без луны.
   – Слышишь, – тихо, точно дуновение призрака, говорил Уленшпигель Ламме, – слышишь голоса амстердамцев и свист льда под их коньками? Бегут быстро, слышен их разговор. Они говорят: «Бездельники гёзы спят. Наши теперь лиссабонские сокровища». Зажигают факелы. Видишь их осадные лестницы, и гнусные рожи, и длинную полосу наступающего отряда? Человек с тысячу, а то и больше.
   – Сто шагов! – крикнул адмирал Ворст.
   – Сто шагов! – крикнули капитаны.
   Раздался грохот, точно гром с небес, и жалобные крики на льду.
   – Залп из восьмидесяти орудий сразу, – сказал Уленшпигель, – они бегут. Видишь, факелы удаляются.
   – В погоню! – приказал адмирал.
   – В погоню! – приказали капитаны.
   Но погоня длилась недолго, так как беглецы имели сто шагов в запасе и ноги перепуганных зайцев.
   И на людях, кричащих и умирающих на льду, были найдены драгоценности, золото и верёвки, приготовленные для того, чтобы вязать гёзов.
   И после этой победы гёзы говорили:
   – Als Got met ons is, wie tegen ons zal zijn? – Если бог с нами, то кто против нас? Да здравствуют гёзы!
   Между тем через день наутро адмирал Ворст беспокойно ждал нового нападения. Ламме выскочил на палубу и сказал Уленшпигелю:
   – Отведи меня к этому адмиралу, который не хотел тебя слушать, когда ты предсказывал мороз.
   – Иди без проводника, – сказал Уленшпигель.
   Ламме отправился, заперев кухню на ключ. Адмирал стоял на палубе, высматривая, не заметит ли он какого движения со стороны города. Ламме приблизился к нему.
   – Господин адмирал, – сказал он, – смеет ли скромный корабельный кок высказать своё мнение?
   – Говори, сын мой, – сказал адмирал.
   – Ваша милость, – сказал Ламме, – вода тает в кувшинах, птица стала нежнее, с колбас сошёл иней, коровье масло размякло, деревянное стало жидко, соль слезится. Дело к дождю, и мы будем спасены, ваша милость.
   – Кто ты такой? – спросил адмирал Ворст.
   – Я Ламме Гудзак, повар на «Брили», – ответил он, – и если великие учёные, объявляющие себя астрономами, читают в звёздах так же хорошо, как я в моих соусах, то они могли бы сказать, что в эту ночь будет оттепель с бурей и градом. Но оттепель продлится недолго.
   И Ламме вернулся к Уленшпигелю, которому он сказал около полудня:
   – Я опять пророк: небо чернеет, ветер бушует, льёт тёплый дождь; уже на четверть воды над льдом.
   Вечером он радостно кричал:
   – Северное море поднялось: час прилива настал, высокие волны, войдя в Зюйдерзее, ломают лёд, который трескается и большими кусками падает на корабль; искры брызжут от него; вот и град. Адмирал приказывает нам отойти от Амстердама, а воды столько, что самый большой из наших кораблей уже поплыл. Вот мы у входа в Энкгейзен. Снова замерзает море. Я – пророк, и это чудо господне.
   И Уленшпигель сказал:
   – Выпьем в честь господа, благословляющего нас. Прошла зима, и наступило лето.

   XIX

   В половине августа, когда куры, пресыщенные кормом, глухи к призывам петуха, трубящего им о своей любви, Уленшпигель сказал солдатам и морякам:
   – Кровавый герцог, будучи в Утрехте, осмелился издать там благодетельный указ, милостиво обещающий, среди прочих даров, голод, смерть, разорение тем жителям Нидерландов, которые не хотят покориться. «Все, что ещё держится, будет уничтожено, – говорит он, – и его королевское величество населит страну иностранцами». Кусай, герцог, кусай! О напильник ломаются зубы ехидны: мы этот напильник. Да здравствуют гёзы!
   «Альба, ты пьян от крови. Неужто ты думаешь, что мы боимся твоих угроз или верим в твоё милосердие? Твои знаменитые полки, которые ты прославлял во всём мире, твои «Непобедимые», твои «Бессмертные» вот уже семь месяцев бомбардируют Гаарлем, слабый город, защищаемый горожанами. Пришлось и им, как всем простым смертным, плясать в воздухе при взрывах подкопов. Горожане облили их смолой; эти полки, в конце концов, перешли к победоносным убийствам безоружных людей. Слышишь, палач, час божий пробил!
   «Гаарлем потерял своих лучших защитников, камни его слезятся кровью. Он потерял и истратил за время осады миллион двести восемьдесят тысяч флоринов. Власть епископа восстановлена там. Радостной рукой и с весёлым лицом он благословляет церкви; дон Фадрике присутствует при этих благословениях. Епископ моет ему руки, которые красны от крови в глазах господних. И колокола звонят, и перезвон бросает в воздух свои спокойные, певучие напевы, точно пение ангелов на кладбище. Око за око. Зуб за зуб. Да здравствуют гёзы!»

   XX

   Гёзы были во Флиссингене, где Неле вдруг заболела горячкой. Вынужденная покинуть корабль, она лежала у реформата Питерса на Турвен-Кэ.
   Уленшпигель, очень удручённый, всё-таки был доволен, думая о том, что в постели, где она, конечно, выздоровеет, испанские пули не тронут её. И он постоянно сидел подле неё вместе с Ламме, ухаживая за ней хорошо и любя её ещё больше. И они болтали.
   – Друг и товарищ, – сказал однажды Уленшпигель, – знаешь новость?
   – Нет, сын мой, – ответил Ламме.
   – Видел ты корабль, который недавно присоединился к нашему флоту, и знаешь, кто там каждый день играет на лютне?
   – Вследствие недавних холодов я точно оглох на оба уха, – ответил Ламме. – Почему ты смеёшься, сын мой?
   Но Уленшпигель продолжал:
   – Однажды я слышал оттуда фламандскую песенку, и голосок показался мне таким нежным.
   – Увы! – сказал Ламме. – Она тоже пела и играла на лютне.
   – А знаешь другую новость? – продолжал Уленшпигель.
   – Ничего не знаю, сын мой, – отвечал Ламме.
   – Мы получили приказ подняться с нашими кораблями по Шельде до Антверпена и там захватить или сжечь неприятельские суда, а людям не давать пощады. Что ты думаешь об этом, толстячок?
   – Увы, – сказал Ламме, – неужто никогда в этой злосчастной стране мы не услышим ничего, кроме разговоров о сожжениях, повешениях, утоплениях и прочих искоренениях рода человеческого! Когда, наконец, придёт вожделенный мир, чтобы можно было без помехи жарить куропаток, тушить цыплят и слушать пение колбасы среди яиц в печи. По мне, кровяная лучше: белая слишком жирна.
   – Это сладостное время вернётся, – ответил Уленшпигель, – когда на яблонях, сливах и вишнях Фландрии будет вместо яблок, слив и вишен на каждой ветке висеть по испанцу.
   – Ах, – говорил Ламме, – найти бы уж мне мою жену, мою дорогую жену, мою дорогую, милую, любимую, прелестную, кроткую, верную жену. Ибо знай, сын мой, рогат я не был и вовеки не буду; для этого она была слишком неприступна и спокойна в повадке; она избегала общества других мужчин: если она любила наряды, то это ведь женское естество. Я был её поваром, стряпкой, судомойкой, говорю это прямо, с радостью был бы и дальше тем же. Но я был также её супругом и повелителем.
   – Оставим эти разговоры, – сказал Уленшпигель, – слышишь, адмирал кричит: «Поднять якоря!» – и капитаны кричат за ним то же. Надо сниматься.
   – Почему ты уходишь так скоро? – сказала Неле Уленшпигелю.
   – Идём на корабль, – ответил он.
   – Без меня? – сказала она.
   – Да, – ответил Уленшпигель.
   – А ты не думаешь, что теперь я буду очень беспокоиться о тебе?
   – Милая, – сказал Уленшпигель, – у меня шкура железная.
   – Ты смеёшься надо мной, – ответила она, – я вижу на тебе твой камзол, он суконный, а не железный: под ним твоё тело, состоящее из костей, мяса, как и моё. Если тебя ранят, кто будет ходить за тобой? Нет, ты умрёшь один среди бойцов! Я иду с тобой.
   – О, – сказал он, – если копья, пули, мечи, топоры, молотки, пощадив меня, обрушатся на твоё нежное тело, что буду делать я, негодный, в этом мире без тебя?
   – Я хочу быть с тобой, ничего нет опасного, – говорила Неле. – Я спрячусь за деревянным прикрытием, где сидят стрелки.
   – Если ты идёшь, я остаюсь. И твоего любезного Уленшпигеля назовут трусом и предателем: лучше послушай мою песенку:

Сама природа в бой меня.
Как оружейник, снаряжает,
Кожа – вот первая броня,
Из стали броня вторая.


Злой ведьмы, Смерти, западня
Пускай меня подстерегает!
Кожа – вот первая броня,
Из стали броня вторая.


«Жить» начертал на знамени я —
Жить под солнцем, всё побеждая!
Кожа – вот первая броня,
Из стали броня вторая.

   И, напевая, он убежал, не забыв, однако, поцеловать трепещущие губы и милые глазки Неле, которая дрожала от лихорадки, смеялась, плакала, – всё вместе.
   Гёзы в Антверпене: они захватили все суда Альбы вплоть до стоявших в порту. Войдя в город среди бела дня, они освобождают пленных и берут других, чтобы получить за них выкуп. Они хватают горожан и без разговоров, под страхом смертной казни, принуждают некоторых следовать за ними.
   – Сын адмирала задержан у каноника, – сказал Уленшпигель Ламме, – надо освободить его.
   Войдя в дом каноника, они нашли здесь этого сына, разыскиваемого ими, в обществе толстопузого монаха, который яростно увещевал его, стараясь возвратить в лоно матери нашей, святой римско-католической церкви. Но молодой человек никак не хотел и ушёл вместе с Уленшпигелем. Тем временем Ламме, схватив монаха за капюшон, гнал его перед собой по улицам Антверпена, приговаривая:
   – Сто флоринов – вот цена за твой выкуп. Подбирай ноги и марш вперёд. Живей, живей! Что у тебя, свинец, что ли, в сандалиях. Вперёд, кусок сала, мешок жратвы, суповое брюхо, пошевеливайся.
   – Я ведь иду, господин гёз, я иду, но, с разрешения вашего почтенного аркебуза, позвольте сказать: вы такой же толстый, грузный, пузатый человек, как и я.
   – Что? – закричал Ламме, толкая его. – Как ты смеешь, гнусная монашеская образина, сравнивать твой тунеядский, лентяйский, бесполезный монастырский жир с жиром фламандца, честно накопленным в трудах, испытаниях и сражениях. Беги, или я тебя пришпорю носком, как собаку.
   Но монах не мог бежать и задыхался, да и Ламме тоже. И так они добрались до корабля.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 [58] 59 60 61 62 63 64

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация