А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Легенда об Уленшпигеле" (страница 49)

   КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ

   I

   В Гейсте Ламме и Уленшпигель смотрели с дюн на рыбачьи суда, которые шли из Остенде, Бланкенберге и Кнокке; эти суда, полные вооружённых людей, направлялись вслед за зеландскими гёзами, на шляпах которых был вышит серебряный полумесяц с надписью: «Лучше служить султану, чем папе».
   Уленшпигель весел и свистит жаворонком. Со всех сторон отвечает ему воинственный крик петуха.
   Суда плывут, ловят рыбу и продают её и друг за другом пристают в Эмдене. Здесь задержался Гильом де Блуа[166], снаряжая, по поручению принца Оранского, корабль.
   Уленшпигель и Ламме явились в Эмден, в то время как корабли гёзов, по приказу Трелона, ушли в море.
   Трелон, сидя одиннадцать недель в Эмдене, невыносимо тосковал. Он сходил с корабля на берег и возвращался с берега на корабль, точно медведь на цепи.
   Уленшпигель и Ламме шатались по набережным, и здесь они встретили важного офицера с добродушным лицом, который старался расковырять камни мостовой своей палкой с железным наконечником. Его старания были мало успешны, но он всё-таки стремился довести до конца свой замысел, между тем как позади него собака грызла кость.
   Уленшпигель приблизился к собаке и сделал вид, что хочет отнять у неё кость. Собака заворчала. Уленшпигель не отстал, собака подняла бешеный лай.
   Обернувшись на шум, офицер спросил Уленшпигеля:
   – Чего ты допекаешь собаку?
   – А чего вы, ваша милость, допекаете мостовую?
   – Это не то же самое, – говорит тот.
   – Разница не велика, – отвечает Уленшпигель. – Если собака цепляется за кость и не хочет расстаться с нею, то и мостовая держится за набережную и хочет на ней остаться. Какая важность, что люди вроде нас возятся с собакой, если такой человек, как вы, возится с мостовой.
   Ламме стоял за Уленшпигелем, не смея сказать ни слова.
   – Кто ты такой? – спросил господин.
   – Я Тиль Уленшпигель, сын Клааса, умершего на костре за веру.
   И он засвистал жаворонком, а офицер запел петухом.
   – Я адмирал Трелон, – сказал он. – Чего тебе от меня надо?
   Уленшпигель рассказал ему о своих приключениях и передал ему пятьсот червонцев.
   – Кто этот толстяк? – спросил Трелон, указывая пальцем на Ламме.
   – Мой друг и товарищ, – ответил Уленшпигель, – он хочет, так же как и я, быть на твоём корабле и петь прекрасным ружейным голосом песню освобождения родины.
   – Вы оба молодцы, – сказал Трелон, – я вас возьму на свой корабль.
   На дворе стоял февраль: был пронзительный ветер и крепкий мороз. Наконец, после трёх недель тягостного ожидания, Трелон с неудовольствием покинул Эмден. В расчёте попасть на Тессель, он вышел из Фли, но, вынужденный пойти в Виринген[167], застрял во льдах.
   Вокруг него быстро развернулась весёлая картина: катающиеся на санях; конькобежцы в бархатных одеждах; девушки на коньках, в отделанных парчей и бисером, сверкающих пурпуром и лазурью юбках и «баскинах»; юноши и девушки прибегали, убегали, хохотали, скользили, гуськом, парочками, напевая песни любви на льду или заходя выпить и закусить в балаганы, украшенные флагами, угоститься водочкой, апельсинами, фигами, peperkoek'ом, камбалой, яйцами, варёными овощами и ectekoek'ами, – это такие ушки с зеленью в уксусе. А вокруг них раздавался скрип льда под полозьями саней и салазок.
   Ламме, разыскивая свою жену, бегал на коньках, как вся эта весёлая гурьба, но часто падал.
   Уленшпигель заходил выпить и поесть в недорогой трактирчик на набережной; здесь он охотно болтал со старой хозяйкой.
   Как-то в воскресенье около десяти часов он зашёл туда пообедать.
   – Однако, – сказал он хорошенькой женщине, подошедшей, чтобы прислужить ему, – помолодевшая хозяюшка, куда делись твои морщины? В твоём рту все твои белые и юные зубки, и твои губы красны, как вишни. Это мне предназначается эта сладостная и шаловливая улыбка?
   – Ни-ни, – ответила она, – а что тебе подать?
   – Тебя, – сказал он.
   – Слишком жирно для такой спички, как ты: не угодно ли другого мяса. – И так как Уленшпигель промолчал, она продолжала: – А куда ты дел этого красивого, видного и полного товарища, которого я часто видела с тобой?
   – Ламме? – сказал он.
   – Куда ты девал его? – повторила она.
   – Он ест в лавчонках крутые яйца, копчёных угрей, солёную рыбу (zuertfes) и всё, что может положить себе на зубы; и всё это он делает для того, чтобы найти свою жену. Ах, зачем ты не моя жена, красотка! Хочешь пятьдесят флоринов? Хочешь золотое ожерелье?
   Но она перекрестилась.
   – Меня нельзя ни купить, ни взять, – сказала она.
   – Ты никого не любишь? – спросил он.
   – Я люблю тебя, как моего ближнего, но прежде всего я люблю господа нашего Иисуса Христа и пресвятую деву, которые повелели мне вести жизнь в чистоте. Тягостны и трудны обязанности этой жизни, но господь поддерживает нас, бедных женщин. Некоторые всё же грешат. Твой толстый друг весельчак?
   – Он весел, когда ест, печален, когда постится, и всегда мечтает. А ты весела или грустна?
   – Мы, женщины, – ответила она, – рабыни тех, кто паствует над нами.
   – Луна? – сказал он.
   – Да, – ответила она.
   – Я скажу Ламме, чтобы он пришёл к тебе.
   – Не надо, – сказала она, – он будет плакать, и я тоже.
   – Видела ты когда-нибудь его жену? – спросил Уленшпигель.
   – Она грешила с ним и потому присуждена к суровому покаянию, – отвечала она со вздохом. – Она знает, что он уходит в море ради торжества ереси. Тяжело помыслить об этом сердцу христианскому. Охраняй его, когда на него нападут, ухаживай за ним, если он будет ранен: его жена поручила мне просить тебя об этом.
   – Ламме мой брат и друг, – сказал Уленшпигель.
   – Ах, – сказала она, – почему бы вам не возвратиться в лоно нашей матери святой католической церкви?
   – Она пожирает своих детей, – ответил Уленшпигель и вышел.
   Как-то в мартовское утро, когда дул резкий ветер и лёд становился всё толще вокруг корабля Трелона, не позволяя ему выйти, его моряки и солдаты развлекались разгульным катаньем на санях и коньках.
   Уленшпигель был в трактире, и хорошенькая прислужница, видимо удручённая и как бы не владея собой, вдруг проговорила:
   – Бедный Ламме! Бедный Уленшпигель!
   – Почему так жалостно? – спросил он.
   – О горе, горе, – сказала она, – зачем вы не веруете в святость мессы? Вы бы, конечно, попали в рай, и в этой жизни я тоже могла бы спасти вас.
   Видя, что она, насторожившись, слушает у дверей, Уленшпигель сказал ей:
   – К чему ты прислушиваешься? Как падает снег?
   – Нет.
   – Ты слушаешь, как завывает ветер?
   – Нет, – повторила она.
   – Прислушиваешься к весёлому шуму наших смелых моряков в соседнем кабачке?
   – Смерть приходит тихо, как вор, – сказала она.
   – Смерть? – вскричал Уленшпигель. – Я не понимаю тебя: подойди и скажи.
   – Они там! – сказала она.
   – Кто они?
   – Кто? – ответила она. – Солдаты Симонен-Боля, которые вот-вот бросятся на вас во имя герцога. За вами здесь ухаживают, как за быками, которых готовят на убой! Ах! – вскричала она, заливаясь слезами. – Зачем я не узнала об этом раньше?
   – Не плачь и не кричи, – сказал Уленшпигель, – но оставайся здесь.
   – Не выдай меня, – сказала она.
   Уленшпигель быстро вышел, побежал по всем кабачкам и трактирам, оповещая на ухо моряков и солдат:
   – Испанцы подходят.
   Все бросились к кораблю и, наскоро изготовившись к бою, ждали врага. Уленшпигель сказал Ламме:
   – Видишь, там на набережной стоит стройная бабёнка в чёрной юбке с красной оборкой, скрывшая своё лицо под белой накидкой?
   – Это мне всё равно, – ответил Ламме, – мне холодно, и я хочу спать.
   И, завернувшись с головой в плащ, он точно оглох.
   Уленшпигель узнал женщину и крикнул ей с корабля:
   – Хочешь с нами?
   – С вами хоть в могилу, – ответила она, – но я не могу.
   – А хорошо бы сделала, – сказал Уленшпигель, – но подумай: соловей в лесу счастлив и распевает свои песни там; но когда он покидает лес и летит навстречу опасностям открытого моря, навстречу урагану, он ломает свои маленькие крылышки и гибнет.
   – Я пела дома и пела бы вне дома, если бы могла. – И, приблизившись к кораблю, она сказала: – Возьми это снадобье для тебя и твоего друга, который спит тогда, когда надо быть на ногах.
   И она убежала, крича:
   – Ламме, Ламме! Сохрани тебя бог от всего дурного, вернись цел и невредим!
   И она открыла лицо.
   – Моя жена, моя жена! – кричал Ламме и хотел спрыгнуть на лёд.
   – Твоя верная жена, – отвечала она.
   И побежала со всех ног.
   Ламме чуть было уже не спрыгнул с палубы на лёд, но один солдат удержал его, схватив за плащ. Он кричал, плакал, умолял, чтобы ему позволили уйти. Но профос сказал ему:
   – Если ты уйдёшь с корабля, тебя повесят.
   Ламме всё-таки хотел броситься на лёд, но один старый гёз удержал его, говоря:
   – Сходни мокры, ты промочишь себе ноги.
   И Ламме упал на свой зад, безутешно плача и твердя:
   – Моя жена, моя жена! Пустите меня к моей жене!
   – Ещё увидишься с ней, – сказал Уленшпигель, – она любит тебя, но бога любит больше, чем тебя.
   – Чертовка упрямая! – кричал Ламме. – Если она любит бога больше, чем мужа, зачем она является мне такой прелестной и вожделенной. А если она меня любит, то зачем покидает.
   – Можешь ты видеть дно в глубоком колодце? – спросил Уленшпигель.
   – Горе мне, – стонал Ламме, – я скоро умру.
   И, бледный и возбуждённый, он остался на палубе.
   Между тем приблизились люди Симонен-Боля с сильной артиллерией.
   Они обстреливали корабль, который отвечал им. И ядра их разбили весь лёд кругом. Вечером пошёл тёплый дождь.
   Ветер дул с запада, море бурлило подо льдом и поднимало здоровенные льдины, которые сталкивались, поднимались, падали, громоздились друг на друга: и это было небезопасно для корабля, который, едва заря разогнала ночные тучи, поднял свои полотняные крылья, как вольная птица, и поплыл навстречу открытому морю.
   Здесь они присоединились к флоту господина де Люме де ла Марк[168], адмирала Голландии и Зеландии, в качестве главнокомандующего, несшего фонарь на мачте своего корабля.
   – Посмотри на него хорошенько, сын мой, – сказал Уленшпигель, – этот тебя не пощадит, если ты вздумаешь, вопреки приказу, уйти с корабля. Слышишь, точно гром, гремит его голос. Смотри, какой он громадный, широкоплечий. Обрати внимание на его длинные руки с крючковатыми ногтями. Посмотри на его глаза, круглые, холодные орлиные глаза, посмотри на его длинную остроконечную бороду, которую он не будет стричь до тех пор, пока не перевешает всех попов и монахов, чтобы отомстить за обоих казнённых графов. Смотри, – он страшен и жесток; он без долгих слов повесит тебя, если ты будешь вечно ныть и визжать: «жена моя».
   – Сын мой, – сказал Ламме, – бывает, что о верёвке для ближнего говорит тот, у кого шея уже обвита пеньковым воротником.
   – Ты первый его наденешь: таково моё дружеское пожелание, – сказал Уленшпигель.
   – Я увижу, как ты, вися на верёвке, высунешь на аршин из пасти твой ядовитый язык.
   И им обоим казалось, что они шутят.
   В этот день корабль Трелона захватил бискайское судно, нагружённое ртутью, золотым песком, винами и пряностями. И оно было вышелушено и очищено от экипажа и груза, как бычья кость под зубами льва.
   В это же время герцог Альба наложил на Нидерланды гнусные и жестокие налоги[169], обязав всех обывателей, продающих своё движимое и недвижимое имущество, платить тысячу флоринов с десяти тысяч. И налог этот стал постоянным. Все продавцы и покупатели чего бы то ни было вынуждены были платить королю десятую долю продажной цены. И в народе говорили, что товар, перепроданный десять раз в течение недели, целиком достаётся королю.
   Так шли к гибели и разрушению торговля и промышленность.
   И гёзы взяли Бриль, морскую крепость, которая была названа рассадником свободы.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 [49] 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация