А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Легенда об Уленшпигеле" (страница 48)

   И пепел стучал в его сердце.
   Четыре часа шли они таким образом, пока пришли в Дамме, где встретила их толпа народа, уже знавшего о том, что произошло. Все хотели видеть рыбника, и толпы шли за рыбаками с пением, пляской и криками: «Поймали оборотня. Поймали убийцу. Слава Уленшпигелю! Да здравствует наш брат Уленшпигель! Lange leven onsen broeder Ulenspiegel!»
   Это было точно народное восстание.
   Когда они проходили мимо дома коменданта, тот вышел на шум и сказал:
   – Ты победитель! Слава Уленшпигелю!
   – Пепел Клааса стучал в моё сердце, – ответил Уленшпигель.
   – Ты получишь половину достояния убийцы, – сказал комендант.
   – Раздайте пострадавшим, – ответил Уленшпигель.
   Явились Неле и Ламме. Неле смеялась и плакала от радости и целовала своего милого Уленшпигеля, а Ламме грузно плясал вокруг него, шлёпая его по животу, и говорил:
   – Вот кто смел, и твёрд, и верен: это мой разлюбезный товарищ! У вас нет таких, вы, люди с равнины.
   Но рыбаки смеялись и зубоскалили над ним.

   XLIV

   Колокол, именуемый borgstorm, зазвучал на другой день, созывая судей, старшин и судебных писарей к Фирсхаре, на заседание суда под «липу правосудия». Кругом стоял народ. На допросе рыбник не хотел сознаться ни в чём даже тогда, когда ему показали три пальца, недостающие у него на правой руке и отрубленные солдатом. Он твердил только:
   – Я беден и стар… сжальтесь!
   Но народ ревел и кричал:
   – Ты старый волк, детоубийца. Не щадите его, господа судьи.
   Женщины кричали:
   – Что уставился на нас своими ледяными глазами? Ты человек, а не дьявол: мы тебя не боимся. Жестокая ты тварь, трусливее кошки, которая грызёт птенцов в гнезде; ты убивал бедных девочек, которые хотели только честно прожить свою жизнь!
   – На медленном огне, раскалёнными клещами – вот его расплата, – кричала Тория.
   И, невзирая на стражу, матери подбивали своих малышей бросать камнями в рыбника. И те охотно делали это, свистели, когда он смотрел на них, и непрестанно кричали: – Bloed-zuyger, кровопийца! Sla dood, убей его!
   И Тория неустанно повторяла:
   – На медленный огонь! Раскалёнными клещами – вот его расплата.
   И народ роптал.
   – Посмотрите, – говорили женщины, – как под ясными лучами солнца его знобит, как он старается подставить теплу свои седые волосы и лицо, исцарапанное Торией.
   – Он дрожит от боли.
   – Это суд божий!
   – Какой у него жалкий вид!
   – Посмотрите на руки злодея. Они связаны впереди, и из ран от капкана течёт кровь.
   – Пусть расплатится, пусть расплатится! – кричала Тория.
   А он хныкал:
   – Я беден, отпустите меня.
   Но все, даже судьи, смеялись над ним, слыша это. – Он проливает лицемерные слёзы, чтобы растрогать людей. – И женщины смеялись.
   Так как основания для пытки были очевидны, то было постановлено предать его пытке и пытать до тех пор, пока он не сознается, как он совершал убийства, откуда явился, где добыча, награбленная им, и где спрятано золото.
   В застенке на него надели тесные наножники из сырой кожи и судья спросил, как дьявол внушил ему эти злодейские замыслы и чудовищные преступления. Он ответил:
   – Я сам дьявол: таково моё естество. Ребёнком я был уродлив и неспособен к телесным упражнениям. Я считался дурачком, и всякий бил меня. Ни мальчики, ни девочки не имели ко мне сострадания. Когда я подрос, ни одна женщина знать меня не хотела, даже за деньги. И холодная ненависть ко всему, что рождено женщиной, обуяла меня. Оттого и на Клааса я донёс, что его все любили. Я же любил только деньги; это была моя светлая, золотистая подруга. Смерть Клааса принесла мне радость и барыш. Потом чем дальше, тем больше я чувствовал желание жить волком, моей мечтой было кусаться. Будучи в Брабанте, я увидел тамошние щипцы для вафель и подумал, что из них вышла бы хорошая железная пасть. О, почему я не могу схватить вас за горло, жестокие тигры, злорадствующие, когда пытают старика! С большей радостью кусал бы я вас, чем девочку или солдата. Ибо, когда я увидел, как лежит и спит она, миленькая, под солнышком на песочке, и в руках свой кошелёчек держит, такая жалость и любовь к ней во мне разгорелась. Но так как я чувствовал себя немощным и не мог уже обладать ею, то укусил её…
   На вопрос судьи, где он живёт, рыбник ответил:
   – В Рамскапеле. Оттуда я хожу в Бланкенберге, Гейст и даже Кнокке. По воскресеньям и праздникам я в этой самой вафельнице пеку вафли по-брабантски. Чистенько и жирно. И спрос на эту иноземную новинку был хороший. Если вам ещё угодно спросить, почему никто меня не мог узнать, то знайте, что днём я чернил лицо и окрашивал волосы в рыжий цвет. Волчья шкура, в которую вы тычете вашим свирепым перстом, чтобы дознаться, откуда она, – я скажу, потому что презираю вас, – она от двух волков, которых я убил в Равесхоольском и Мальдегемском лесах. Сшил только обе шкуры в одну, вот они меня всего и закрыли. Я прятал их в ящике в гейтских дюнах. Там и одежда, которую я награбил. Я рассчитывал как-нибудь продать её по хорошей цене.
   – Пододвиньте его к огню, – сказал судья.
   Палач исполнил приказание.
   – А где твои деньги? – спросил судья.
   – Этого король не узнает, – ответил рыбник.
   – Жгите его свечами, – сказал судья, – ещё ближе к огню, вот так.
   Палач исполнил приказание, и рыбник закричал:
   – Я ничего не скажу! Я и так уже сказал слишком много: вы сожжёте меня. Я не колдун, зачем вы пододвигаете меня к огню? Мои ноги истекают кровью от ожогов. Я ничего не скажу. Зачем ещё ближе? Кровь течёт, говорю вам, сапоги из раскалённого железа. Моё золото! Ну, да, это мой единственный друг на этом свете… отодвиньте от огня… оно лежит в моём погребе в Рамскапеле в ящике… оставьте его мне. Смилуйтесь и пощадите, господа судьи; проклятый палач, убери свечи… Он жжёт ещё сильнее. Оно в ящике, в двойном дне, завернуто в войлок, чтобы не слышно было звяканья, если двинуть сундук. Ну, вот теперь я всё сказал. Отодвиньте меня!
   Когда его отодвинули от огня, он злобно засмеялся.
   Судья спросил его, чему он смеётся.
   – Стало легче, когда отодвинули, – сказал он.
   Судья спросил:
   – А не просил тебя никто показать твою вафельницу с зубьями?
   – У других такие же, – ответил рыбник, – только в моей дырочки, в которые я ввинчивал железные зубья. Мужики предпочитают мои вафли прочим. Они называют их Waefels met brabandsche knoppen – вафли с брабантскими пуговичками. Потому что, когда зубьев нет, от их дырочек выдавливаются в вафлях пупышки вроде пуговичек.
   – Когда нападал ты на свои бедные жертвы? – спросил судья.
   – Днём и ночью. Днём я бродил по дюнам и большим дорогам, нося с собой моё орудие, высматривал, особенно по субботам, когда в Брюгге большой базар. Если проходил мимо меня крестьянин мрачный, я его не трогал: я знал, что его печаль означает отлив в его кошельке. Если же он шёл весело, я следовал за ним и, неожиданно набросившись, прокусывал ему затылок и отбирал у него кошелёк. И так я делал не только на дюнах, но и на равнине по тропинкам и дорогам.
   Судья сказал тогда:
   – Покайся и молись господу богу.
   Но рыбник богохульствовал:
   – Господь бог хотел, чтоб я был такой, как я есть. Я сделал всё против моей воли, воля природы меня подбивала. Вы, злые тигры, несправедливо наказываете меня. Не жгите меня… Я всё делал против воли. Сжальтесь, я бедный старик. Я умру от моих ран. Не жгите меня.
   Затем его отвели под «липу правосудия», чтобы выслушать приговор перед народом.
   И он был присуждён, как злодей, убийца, грабитель и богохульник, к тому, что язык его будет прободён раскалённым железом, правая рука отрублена, а сам он изжарен на медленном огне. И казнь произойдёт перед воротами ратуши.
   И Тория кричала:
   – Вот правосудие! Вот расплата!
   И народ кричал:
   – Lang leven de Heeren van de wet! – Да здравствуют господа судьи!
   Затем осуждённый был отведён в тюрьму и получил здесь мясо и вино. Тут он повеселел и сказал, что в жизни не ел и не пил ничего такого вкусного и что король, его наследник, может угостить его таким обедом.
   И он горько смеялся.
   На другой день, едва забрезжил рассвет, его повели на казнь. Увидев у костра Уленшпигеля, он указал на него пальцем и закричал:
   – Вот этот – убийца старика, он тоже подлежит казни. Десять лет тому назад он в Дамме бросил меня в канал за то, что я донёс на его отца. Но это была моя верная служба его католическому величеству.
   С колокольни собора Богоматери нёсся погребальный перезвон.
   – И по тебе этот звон, – кричал рыбник Уленшпигелю, – и тебя повесят, потому что ты убийца.
   – Рыбник лжёт, – кричал весь народ, – лжёт он, подлый злодей.
   И Тория, как безумная, бросала в него камнями, поранила ему лоб и кричала:
   – Если бы он утопил тебя, то ты бы не жил больше и не загрыз бы мою бедную девочку, как проклятый кровопийца.
   Уленшпигель не сказал ни слова.
   – Разве кто-нибудь видел, как он бросал рыбника в канал? – спросил Ламме.
   Уленшпигель молчал, а народ кричал:
   – Нет, нет, он лжёт, этот злодей.
   – Я не лгу, – кричал рыбник. – Он бросил меня в канал, когда я молил его пощадить меня, и я едва выбрался оттуда, уцепившись за челнок, привязанный к берегу. Я промок насквозь и весь дрожал, так что едва добрался до своего мрачного жилища. Там я лежал в горячке, никто за мной не ходил, и я чуть не умер.
   – Врёшь, – сказал Ламме, – никто этого не видел.
   – Никто, никто этого не видел, – кричала Тория. – В огонь злодея! Ему перед смертью нужна ещё одна невинная жертва. Пусть платит. Он врёт! Если ты и сделал это, не сознавайся, Уленшпигель. У него нет свидетелей. На медленном огне, под клещами он за всё заплатит.
   – Ты покушался на его жизнь? – спросил судья Уленшпигеля.
   Уленшпигель ответил:
   – Я бросил в воду предателя, убийцу Клааса. Пепел отца стучал в моё сердце.
   – Он сознался! – закричал рыбник. – Он тоже умрёт. Где виселица? Хочу взглянуть на неё. Где палач с мечом? И по тебе звонят колокола, мерзавец ты, убийца старика.
   Уленшпигель сказал:
   – Я бросил тебя в воду, чтобы убить тебя: пепел стучал в моё сердце.
   Женщины из толпы говорили:
   – Зачем ты сознаёшься, Уленшпигель? Никто не видел. Теперь ты умрёшь.
   И рыбник хохотал, подпрыгивая от злорадства, и потрясал связанными руками, прикрытыми окровавленным бельём.
   – Он умрёт, мерзавец, – говорил он, – он пойдёт с земли в ад с верёвкой на шее, как вор или бродяга. Он умрёт: бог правду видит.
   – Нет, он не умрёт, – сказал судья. – По истечении десяти лет убийство во Фландрии не наказуемо. Уленшпигель совершил преступление, но по сыновней любви: Уленшпигель не подлежит за это наказанию.
   – Да здравствует закон! – закричала толпа. – Lang leve de wet!
   С колокольни собора Богоматери нёсся погребальный звон. И рыбник скрежетал зубами, опустил голову и уронил первую свою слезу.
   У него была отсечена рука и язык прободён раскалённым железом. И он был сожжён на медленном огне перед ратушей.
   Уже умирая, он закричал:
   – Король не получит моего золота: я солгал. Я ещё вернусь к вам, тигры вы злые, и буду кусать вас!
   И Тория кричала:
   – Вот расплата! Корчатся его руки и ноги, спешившие к убийству. Дымится тело убийцы. Горит его белая шерсть, шерсть гиены горит на его зелёной морде. Он расплачивается.
   И рыбник умер, воя по-волчьи.
   И колокола собора Богоматери звонили по покойнике.
   Ламме и Уленшпигель снова сели на своих ослов.
   А Неле-страдалица осталась подле Катлины, которая, не умолкая, твердила:
   – Уберите огонь! Голова горит! Вернись ко мне, Гансик, любовь моя.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 [48] 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация