А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Легенда об Уленшпигеле" (страница 44)

   XXXV

   В Гарлебеке Ламме обновил свой запас olie-koekjes – лепёшек; двадцать семь штук он съел тут же, а тридцать положил в свою корзину. Уленшпигель нёс свои клетки. Вечером они добрались до Кортрейка и остановились в гостинице «In den Bie» – «Пчела» – у Жилиса ван-ден-Энде, который бросился к двери, услышав жаворонка.
   Там друзья как сыр в масле катались. Прочитав письма, хозяин вручил Уленшпигелю пятьсот червонцев для принца и не хотел взять ничего ни за индейку, которой он их угостил, ни за dobbele clauwaert, оросившее её. И он предупредил их, что в Кортрейке сидят сыщики Кровавого Судилища и что поэтому надо держать язык на привязи.
   – Мы их распознаем, – сказали Уленшпигель и Ламме.
   И они вышли из «Пчелы».
   Заходящее солнце золотило крыши домов; птицы заливались в липах; женщины болтали, стоя на пороге своих домов; ребятишки возились в пыли; Уленшпигель с Ламме бродили бесцельно по улицам.
   – Я спрашивал Мартина ван ден Энде, – вдруг сказал Ламме, – не видел ли он женщины, похожей на мою жену, и нарисовал ему её милый образ. На это он сказал, что у Стевенихи в «Радуге», за городом, по дороге в Брюгге, собирается по вечерам много женщин. Я иду туда.
   – Я тоже приду, – сказал Уленшпигель, – и мы встретимся. Хочу осмотреть город. Если я где-нибудь встречу твою жену, тотчас же пришлю её к тебе. Ты слышал, трактирщик посоветовал молчать, если тебе дорога твоя шкура.
   – Я буду молчать, – ответил Ламме.
   Уленшпигель весело бродил по городу. Солнце зашло, и быстро стемнело. Так он добрался до Горшечной улицы – Pierpot-Straetje; здесь слышались певучие звуки лютни. Подойдя ближе, он увидел вдали белую фигуру, которая манила его за собой, но всё удалялась, наигрывая на лютне. Точно пение серафима, доносился протяжный и влекущий напев. Она напевала, останавливалась, оборачивалась, манила его и вновь скользила дальше.
   Но Уленшпигель бежал быстро. Он догнал её и хотел заговорить с ней, но она положила надушенную бензоем руку на его уста.
   – Ты из простых или барин? – спросила она.
   – Я Уленшпигель.
   – Ты богат?
   – Достаточно богат, чтобы заплатить за большое удовольствие, слишком беден, чтобы выкупить мою душу.
   – У тебя нет лошадей, что ты ходишь пешком?
   – У меня был осёл, но он остался в конюшне.
   – Почему это ты бродишь один по чужому городу, без друга?
   – Мой друг идёт своим путём, я – своим, любопытная красотка.
   – Я не любопытна. Твой друг богат?
   – Богат салом. Скоро ты кончишь допрос?
   – Кончила. Теперь пусти меня.
   – Отпустить тебя? Это всё равно, что потребовать от голодного Ламме отказаться от миски, полной дроздов. Я хочу попробовать тебя.
   – Ты меня не видел, – сказала она и открыла фонарь, разом озаривший её лицо.
   – Ты красавица, – вскричал он, – о, эта золотистая кожа, эти нежные глаза, эти красные губы, эта гибкая талия – всё будет моё…
   – Всё, – ответила она.
   Она повела его по дороге в Брюгге, к Стевенихе в «Радугу» – «In den Reghen boogh». Здесь Уленшпигель увидел много гулящих девушек, на рукавах у них были разноцветные кружки, отличные по цвету от их ситцевых нарядов.
   У той, которая привела его, тоже был на парчёвом золотистом платье кружок из серебристой ткани. Все девушки с завистью смотрели на неё. Войдя, она сделала знак хозяйке, но Уленшпигель не заметил этого. Они сели и пили вдвоём.
   – Знаешь ты, – сказала она, – что тот, кто раз любил меня, принадлежит мне навеки?
   – Благоуханная красотка, – ответил он, – какое чудное пиршество – вечно кормиться твоим мясом.
   Вдруг он увидел Ламме, который, сидя в уголке за столиком пред окороком и кружкой пива, тщетно старался защитить свой ужин от двух девушек, которые во что бы то ни стало хотели поесть и выпить за его счёт.
   Увидев Уленшпигеля, Ламме встал, подпрыгнул на три локтя вверх и крикнул:
   – Слава богу, что возвращён мне мой друг Уленшпигель. Хозяйка, пить!
   Уленшпигель вытащил кошелёк и закричал:
   – Пить, пока здесь не станет пусто.
   И зазвенел червонцами.
   – Слава богу! – вскричал Ламме и ловко выхватил кошелёк из его рук. – Я плачу, а не ты: это мой кошелёк.
   Уленшпигель старался вырвать у него кошелёк, но Ламме держал его крепко и, пока боролись, стал отрывисто шептать Уленшпигелю:
   – Слушай… слушай… сыщики в доме… Четверо… Маленькая каморка с тремя девками… Снаружи двое для тебя… для меня… Я хотел выбраться… не удалось… Девка в парче – шпионка… Стевениха – шпионка…
   Уленшпигель, внимательно слушая его, продолжал бороться и кричал:
   – Отдай кошелёк, негодяй!
   – Не получишь, – ответил Ламме.
   И они обхватили друг друга и покатились на землю, между тем Ламме шептал Уленшпигелю свои сообщения. Вдруг в кабачок вошёл хозяин «Пчелы» и с ним компания из семи человек, причём он делал вид, что не знает их. Он закричал петухом, а Уленшпигель запел в ответ жаворонком.
   – Кто такие? – спросил хозяин «Пчелы» у Стевенихи, указывая на дерущихся.
   – Два бездельника, которых лучше бы разнять, чем позволять им безобразничать здесь, пока они не попали на виселицу.
   – Пусть кто-нибудь посмеет разнять нас, – заорал Уленшпигель, – он у меня булыжник с мостовой жрать будет!
   – Да, он у нас булыжник с мостовой жрать будет! – повторил Ламме.
   – Трактирщик спасёт нас, – шепнул Уленшпигель Ламме на ухо.
   Трактирщик смекнул, что это не простая потасовка, и мигом ввязался в драку. Ламме успел только шопотом спросить его:
   – Ты наш спаситель?.. Как…
   Трактирщик тряс Уленшпигеля за шиворот и потихоньку говорил при этом:
   – Семёрка – в помощь тебе… Народ здоровенный… мясники… Я ухожу… я слишком известен в городе. Когда я уйду, скажи громко 't is van te beven de klinkaert (время звенеть бокалами) – всё разгромить…
   – Так, – сказал Уленшпигель и, поднявшись, ударил его ногой. Трактирщик ответил тем же.
   – Крепко бьёшь, толстяк, – сказал Уленшпигель.
   – Как град, – ответил трактирщик и, схватив кошелёк, передал его Уленшпигелю.
   – Мошенник, – сказал Ламме, – заплати же за мою выпивку: твои деньги теперь у тебя.
   – Будет тебе выпивка, негодяй ты этакий, – ответил Уленшпигель.
   – Какой нахал! – вмешалась Стевениха.
   – Если я нахал, то ты – красавица, – ответил Уленшпигель.
   Стевенихе было уже за шестьдесят, лицо её сморщилось, как печёное яблоко, и пожелтело от злобы. Посредине лица торчал нос, как совиный клюв. В глазах застыла холодная жадность. Два длинных клыка торчали из высохшего рта. На левой щеке расползлось громадное багровое родимое пятно.
   Девушки хохотали, издевались над старухой и кричали:
   – Красотка, красотка, дай ему вина! – Он за то поцелует тебя. – Сколько лет прошло с твоей первой свадьбы? – Берегись, Уленшпигель, она тебя слопает. – Смотри-ка, её глаза сверкают не злобой, а любовью! – Чего доброго, она тебя искусает до смерти. – Ничего, не бойся, это делают все влюблённые женщины. – Только о твоём добре она думает. – Смотри, как она весела, как смешлива.
   И, в самом деле, старуха смеялась и подмигивала Жиллине, распутнице в парчёвом платье.
   Хозяин «Пчелы» выпил, расплатился и вышел. Мясники корчили Стевенихе и её сыщикам рожи в знак согласия.
   Один из них жестом показал, что он считает Уленшпигеля дураком и разыграет его как следует. Он высунул Стевенихе язык, она расхохоталась, показав при этом свои клыки. Но в это время он шепнул Уленшпигелю на ухо: – 't is van te beven de klinkaert! – И, указывая на сыщиков, он продолжал громко:
   – Любезный реформат, все мы на твоей стороне, угости нас закуской и выпивкой.
   А старуха хохотала, и, когда Уленшпигель поворачивался к ней спиной, показывала ему язык. То же делала и Жиллина.
   Девушки шептались меж собой:
   – Посмотри-ка на шпионку. Своей красотой она заманила более двадцати семи реформатов, предала их пытке или страшной смерти. Жиллина изнывает от радости при мысли о плате, которую она получит за донос – о первых ста флоринах из наследства её жертв. Но она не смеётся, так как знает, что придётся делиться со старухой.
   Все сыщики, мясники и гулящие девушки показывали Уленшпигелю язык, насмехались над ним. А с Ламме, красного от гнева, как петушиный гребень, градом катился пот, но он не говорил ничего.
   – Угощай же нас выпивкой и закуской, – говорили мясники и сыщики.
   – Что же, – обратился Уленшпигель к старухе, снова позванивая червонцами, – раскрасавица Стевениха, подай нам вина и закуски.
   И снова расхохотались девушки, и снова показала свои клыки старуха.
   Однако она спустилась в погреб и в кухню и принесла оттуда ветчины, сосисок, яичницу с кровяной колбасой и звенящие бокалы: они назывались так потому, что стояли на ножках и при толчке звенели, точно колокольчики.
   И Уленшпигель сказал:
   – Ешьте, кто голоден; у кого жажда – пейте.
   Сыщики, девушки, мясники, Жиллина и Стевениха ответили на эту речь одобрительным шопотом и рукоплесканиями. Потом все расселись: Уленшпигель, Ламме и семь мясников вокруг большого почётного стола, девушки и сыщики за двумя столами поменьше. С громким чмоканьем ела и пила компания; обоих сыщиков с улицы тоже пригласили их товарищи принять участие в попойке. Видно было, как из их сумок торчат верёвки и цепи.
   Стевениха высунула язык и сказала с усмешкой:
   – Не уплатив, никто отсюда не уйдёт.
   И она заперла все двери и положила ключи в карман. Жиллина подняла бокал и провозгласила:
   – Птичка в клетке! Выпьем!
   – Ты опять собралась кого-то предать смерти, злая женщина? – спросили две девушки, Гена и Марго.
   – Не знаю, – ответила Жиллина, – выпьем!
   Но три девушки не захотели пить с нею.
   Жиллина взяла лютню и запела:

Под звуки лютни звонкой
Я день и ночь пою.
Я шалая девчонка —
Любовь я продаю.


И плечи мои белы,
А бёдра – из огня.
Астарта так велела.
Как бог, прекрасна я!


Ты с золотом блестящим
Кошель свой открывай, —
Течёт ручьём звенящим
У ног моих пускай!


Была мне Ева матерь,
Отец – сам Сатана.
В кольце ночных объятий
Блаженство пей до дна!


Я буду страстной, нежной.
Холодной, жгучей, злой
И ласково-небрежной —
Как хочешь, милый мой!


И душу, и красу я.
Смех, слёзы и мечты
Продам и смерть, целуя,
Когда захочешь ты.


Под звуки лютни звонкой
Я день и ночь пою.
Я шалая девчонка,
Любовь я продаю!

   Она была так прелестна, так обворожительна во время пения, что все мужчины – сыщики, мясники, Ламме и Уленшпигель – сидели растроганные, безмолвно улыбаясь, околдованные её чарами.
   Вдруг Жиллина расхохоталась и, бросив взгляд на Уленшпигеля, крикнула:
   – Вот как заманивают птичек в клетку!
   Чары её мгновенно рассеялись.
   Уленшпигель, Ламме и мясники переглянулись.
   – Что же, – спросила Стевениха, – теперь заплатите мне, господин Уленшпигель, добывающий добрый жирок из мяса проповедников?
   Ламме хотел было ответить, но Уленшпигель, знаком приказав ему молчать, ответил старухе:
   – Вперёд мы не платим.
   – Я получу из твоего наследства.
   – Гиены питаются трупами, – заметил Уленшпигель.
   – Да, – вскричал один из сыщиков, – эта парочка ограбила проповедников и забрала больше трёхсот флоринов. Недурная пожива для Жиллины.
   Она запела:

Найди красу такую!
Смех, слёзы, блеск очей
Продам и смерть, целуя,
По прихоти твоей.

   И со смехом прибавила:
   – Выпьем?
   – Выпьем! – ответили сыщики.
   – Во славу господню, выпьем! – сказала старуха. – Двери на замке, окна на запоре, птичка в клетке, – выпьем.
   – Выпьем! – сказал Уленшпигель.
   – Выпьем! – сказал Ламме.
   – Выпьем! – сказали семеро.
   – Выпьем! – сказали сыщики.
   – Выпьем! – сказала Жиллина, – и лютня зазвенела под её рукой. – Выпьем, я прекрасна. Я сумела бы своим пением заманить в западню самого архангела Гавриила.
   – Выпьем, стало быть, – закричал Уленшпигель. – И чтобы завершить наш пир, дайте лучшего вина. Хочу чувствовать каплю жидкого огня в каждом волоске наших жаждущих тел.
   – Выпьем, – сказала Жиллина. – Ещё двадцать таких пескарей, как ты, и щуки перестанут петь.
   Старуха вновь принесла вина. Сыщики и девушки сидели, пили и хохотали. Уленшпигель, Ламме и мясники сидели за своим столом, бросали девушкам ветчину, колбасу, яйца и бутылки, а те ловили всё на лету, как карпы в пруду хватают пролетающих мошек. И старуха смеялась, обнажая свои зубы и указывая на сальные свечи, фунтовыми связками по пяти штук висевшие над стойкой. Это были свечи для девушек.
   – Когда идут на костёр, в руках несут сальную свечу, – сказала она Уленшпигелю. – Хочешь одну сейчас в подарок?
   – Выпьем! – сказал Уленшпигель.
   – Выпьем! – сказали семеро.
   – Глаза у Уленшпигеля светятся, как у умирающего лебедя, – заметила Жиллина.
   – Не кинуть ли их свиньям в жратву, – сказала старуха.
   – Будет свет во откровение свиньям, – сказал Уленшпигель. – Выпьем!
   – Хочется тебе, чтобы на эшафоте тебе просверлили язык раскалённым железом.
   – Лучше свистеть будет. Выпьем!
   – Ты бы меньше болтал, если бы уже висел на верёвке и твоя любезная пришла бы посмотреть на тебя.
   – Да, но я стал бы тяжелее и свалился бы на твою рожу, красотка. Выпьем!
   – Что-то ты скажешь, когда тебя будут бить палками и раскалённым железом выжгут тебе клеймо на лбу и плечах.
   – Скажу, что ошиблись мясом: вместо того чтобы поджарить свинью Стевениху, сожгли поросёнка Уленшпигеля. Выпьем!
   – Так как тебе всё это не по вкусу, то тебя отправят на королевские корабли и, привязав к четырём галерам, разорвут на куски.
   – Акулы сожрут мои четыре конечности, а что они выплюнут, то ты слопаешь. Выпьем!
   – Почему бы тебе не съесть одну такую свечку. Она бы в аду осветила тебе место твоих вечных мучений.
   – Я вижу достаточно ясно, чтобы разглядеть твоё свиное рыло, хавронья ты недошпаренная. Выпьем! – крикнул Уленшпигель. Вдруг он постучал ножкой своего бокала и похлопал руками по столу, как делает тюфячник, мерно разбивая шерсть для тюфяка, только потихоньку, – и сказал:
   – 'Т is (tjidt) van te beven de klinkaert! Время звенеть бокалами!
   Так кричат во Фландрии, когда гуляки недовольны и начинают громить дома с красными фонарями.
   И Уленшпигель выпил, звякнул своим бокалом о стол и сказал:
   – 'Т is van te beven de klinkaert!
   То же сделали за ним и мясники.
   И всё притихло: Жиллина побледнела, старуха Стевениха увидела, что ошиблась. Сыщики говорили:
   – Разве эти семеро на вашей стороне?
   Но мясники, подмигивая, успокаивали их и всё громче и громче твердили за Уленшпигелем:
   – 'Т is van te beven de klinkaert, 't is van te beven de klinkaert!
   Старуха пила вино, чтобы придать себе храбрости.
   И Уленшпигель начал опять равномерно бить кулаком по столу, как тюфячник, разбивающий тюфяк. И мясники делали то же. Стаканы, кружки, тарелки, бутылки, бокалы начали медленно плясать по столу, падали, разбивались, подскакивали, чтобы вновь упасть с одного бока на другой, и всё грознее, мрачнее, наступательнее и равномернее звучало:
   – 'Т is van te beven de klinkaert!
   – Ой, – закричала старуха, – этак они всё здесь перебьют.
   И от страха оба её клыка ещё дальше вылезли изо рта.
   И бешеной яростью загорелась кровь в душе семерых, Уленшпигеля и Ламме.
   Не прекращая своего однозвучного угрожающего напева, они били равномерно своими бокалами по столу, пока не разбили их, сели верхом на скамьи и вытащили свои длинные ножи. И пение их стало уже так громко, что дрожали все окна в доме. Как яростные дьяволы, двигались они вокруг столов и вокруг всей комнаты, твердя беспрерывно:
   – 'Т is van te beven de klinkaert!
   Тут, дрожа от страха, встали сыщики и схватились за свои верёвки и цепи. Но мясники, Уленшпигель и Ламме вновь спрятали свои ножи, схватили скамьи, размахивали ими, как дубинами, носились по комнате, колотили направо и налево, щадя только девушек. И они разбили всё: мебель, стёкла, шкапы, кружки, тарелки, стаканы, бокалы, бутылки, без сожаления отколотили сыщиков и всё пели в такт:
   – 'Т is van te beven de klinkaert!
   Между тем Уленшпигель двинул Стевенихе кулаком прямо в рожу, вынул у неё из кармана ключи и, стоя над ней, насильно заставил её есть сальную свечу.
   Красавица Жиллина, точно испуганная кошка, скреблась ногтями в двери, окна, занавески, стёкла, как будто хотела пролезть сквозь всё разом. Потом, мертвенно-бледная, она съёжилась на корточках в уголке; глаза её блуждали, зубы оскалились, она держала свою лютню, как бы обороняясь ею.
   Мясники и Ламме говорили девушкам: «Мы вас не тронем», – и при их помощи связали дрожащих сыщиков верёвками и цепями. И те не осмелились оказать ни малейшего сопротивления, так как видели, что мясники – самые сильные, каких мог отобрать хозяин «Пчелы», – изрубили бы их на куски своими ножами.
   При каждой свече, которую Уленшпигель заставлял проглотить Стевениху, он приговаривал:
   – Вот эту съешь за виселицу; эту за палки: эту за клейма; эту, четвёртую, за мой продырявленный язык; эту пару, жирную, отличную, за королевские корабли и четыре галеры, разорвавшие меня на куски; эту за твой шпионский вертеп; эту за твою стерву в парче, а эти остальные для моего удовольствия.
   И девушки хохотали, видя, как фыркала от ярости старуха и старалась выплюнуть свечи. Но всё было напрасно: слишком был набит её рот.
   Уленшпигель, Ламме и семеро неустанно напевали всё с той же мерностью:
   – 'Т is van te beven de klinkaert!
   Затем Уленшпигель сделал им знак, чтобы тихо повторять напев, и под звуки его заявил сыщикам и девушкам:
   – Если кто-нибудь закричит о помощи, он будет тотчас же изрублен.
   – Изрублен! – повторили мясники.
   – Мы будем немы, – говорили девушки, – не трогай нас, Уленшпигель.
   Жиллина же всё сидела, скорчившись, в своём уголке, с выпученными глазами и с оскаленными зубами; она не знала, что ей сказать, и только прижимала к себе свою лютню.
   Мясники тихо и «мерно повторяли:
   – 'Т is van te beven de klinkaert!
   Старуха, указывая на свечи во рту, знаком уверяла, что тоже будет молчать. То же обещали и сыщики.
   Уленшпигель продолжал:
   – Вы в нашей власти. Ночь темна, близко река, где нетрудно и утонуть, если вас туда бросят. Ворота Кортрейка заперты. Если ночная стража и слышала шум, она не двинется с места – для этого она слишком ленива – и решит, что собрались добрые фламандцы, распевающие за удалой выпивкой под весёлые звуки стаканов и бутылок. Поэтому не смейте пикнуть и молчите пред вашими повелителями.
   Затем он обратился к мясникам:
   – Вы собираетесь в Петегем на соединение с гёзами?
   – Узнав, что ты явился, мы собрались в путь.
   – Оттуда вы двинетесь к морю?
   – Да.
   – Нет ли среди сыщиков таких, которых можно выпустить, чтобы они служили нам?
   – Двое из них, Никлас и Иоос, никогда не преследовали бедных реформатов.
   – Мы люди верные, – заявили Никлас и Иоос.
   – Вот вам двадцать флоринов, – сказал Уленшпигель, – вдвое больше, чем вы получили бы иудиными сребренниками за донос.
   – Двадцать флоринов! – закричали прочие. – За двадцать флоринов мы готовы служить принцу. Король платит скупо. Дай каждому из нас половину, и мы покажем судье всё, что ты хочешь.
   Мясники и Ламме глухо бормотали:
   – 'Т is van te beven de klinkaert!
   – 'T is van te beven de klinkaert!
   – Чтобы вы не болтали слишком много, вас связанными доставят в Петегем к гёзам. Вы получите по десяти флоринов, когда будете в море; а до тех пор, мы в этом уверены, походная кухня удержит вас в верности хлебу и похлёбке. Если вы окажетесь достойными, вы получите долю в добыче. При попытке бежать вы будете повешены. Если вам удастся убежать, вы избегнете верёвки, но не уйдёте от ножа.
   – Мы служим тому, кто нам платит, – ответили они.
   – 'Т is van te beven de klinkaert! – повторяли Ламме и мясники, постукивая по столу осколками бокалов и черепками тарелок.
   – Вы заберёте с собой также Жиллину, старуху и трёх девок, – продолжал Уленшпигель. – Если кто-нибудь из них вздумает бежать, зашейте в мешок и бросьте в реку.
   – Он не убил меня! – закричала Жиллина, выскочив из своего угла, и, размахивая лютней, запела:

Промчалась ночь объятий…
Кровавым был конец…
Ведь Ева моя матерь,
Сам Сатана отец!

   Старуха Стевениха и прочие чуть не ревели.
   – Не бойтесь, красотки, – сказал Уленшпигель, – вы так милы и нежны, что вас повсюду будут любить, ласкать и баловать. Будете иметь долю и в военной добыче.
   – Я ничего не получу, – плакала Стевениха, – я уже стара.
   – Грош в день получишь и ты, крокодил, – сказал Уленшпигель, – за эту награду ты будешь служанкой у этих четырёх девушек и станешь стирать им юбки и рубахи.
   – О господи! – простонала она.
   – Ты долго властвовала над ними, – сказал Уленшпигель, – ты жила доходами с их тела, а они бедствовали и голодали. Реви и стони сколько угодно, всё будет так, как я сказал.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 [44] 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация