А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Легенда об Уленшпигеле" (страница 38)

   XXIII

   – Теперь куда? – спросил Ламме.
   – В Маастрихт, – ответил Уленшпигель.
   – Но там, сын мой, кругом войска Альбы, и сам он, говорят, в городе. Наших паспортов будет недостаточно. Если испанские солдаты пропустят, то нас могут задержать в городе и начнут допрашивать. Тут дойдёт весть о гибели проповедников, и мы пропали.
   – Вороны, сычи и коршуны скоро расклюют их трупы. Лица их, верно, уже неузнаваемы. Паспорта наши хоть и не плохи, но ты, пожалуй, прав; когда узнают об убийстве, возьмутся за нас. И всё-таки нам надо пробраться через Ланден и Маастрихт.
   – Нас повесят, – сказал Ламме.
   – Проберёмся, – ответил Уленшпигель.
   Так рассуждая, они добрались до корчмы «Сорока», где нашли добрую еду, приют и корм для ослов.
   Наутро они выехали в Ланден.
   Приблизившись к большой усадьбе под городом, Уленшпигель засвистал жаворонком, и тотчас оттуда ответили боевым петушиным криком. Фермер с добродушным лицом показался у ворот и сказал:
   – Так как вы вольные друзья, то да здравствуют гёзы! Заходите.
   – Кто это? – спросил Ламме.
   – Томас Утенгове, мужественный реформат, – ответил Уленшпигель, – его работники, как и он, борются за свободу совести.
   – Вы от принца? – сказал Утенгове. – Поешьте и выпейте.
   И ветчина зашипела на сковородке, и колбаса вместе с нею; явилось вино и наполнило стаканы. И Ламме вбирал в себя вино, как сухой песок, и ел с такой же охотой.
   Батраки и служанки усадьбы поочерёдно совали нос в дверную щёлку и глазели на то, как трудятся его челюсти. И работники говорили с завистью, что этак и они непрочь потрудиться.
   Накормив гостей, Томас Утенгове сказал:
   – На этой неделе из наших краёв сто крестьян отправятся будто бы в Брюгге починять плотины. Они разделятся на партии по пять-шесть человек и пойдут разными дорогами. В Брюгге будут их ждать суда, которые перевезут их морем в Эмден[153].
   – Будут у них деньги и оружие? – спросил Уленшпигель.
   – По десять флоринов и большому ножу у каждого.
   – Господь и принц вознаградят тебя, – сказал Уленшпигель.
   – О награде я не думаю, – ответил Томас Утенгове.
   – Как это у вас получается, – перебил Ламме, дожёвывая толстую кровяную колбасу, – как это вы делаете, любезный хозяин? Почему эта колбаса у вас такая сочная, душистая и нежная?
   – Это оттого, – ответил хозяин, – что мы её заправляем майораном и корицей.
   И обратился к Уленшпигелю с вопросом:
   – А что, Эдвард граф Фрисландский всё ещё друг принцу?
   – Он не выказывает этого, но укрывает в Эмдене корабли принца, – ответил Уленшпигель и прибавил: – Нам надо проехать в Маастрихт.
   – Это невозможно, – сказал хозяин, – войско герцога стоит перед городом и в окрестностях.
   Он повёл их на чердак и оттуда показал вдали знамёна и значки пехоты и конницы, передвигающиеся в поле.
   – Я проберусь, – ответил Уленшпигель, – если вы добудете мне разрешение жениться. Невеста должна быть хороша собой, мила и добра и должна выразить желание выйти за меня, – если не совсем, то хотя бы на неделю.
   – Не делай этого, сын мой, – сказал, вздохнув, Ламме, – она покинет тебя, и пламя любовное иссушит тебя. Постель, на которой ты спишь так сладко, станет колючим ложем, отняв у тебя твой тихий сон.
   – Я всё-таки женюсь, – сказал Уленшпигель.
   И Ламме, не найдя больше ничего на столе, приуныл. Однако вскоре он открыл на блюде какие-то печенья и мрачно жевал их.
   – Итак, выпьем, – сказал Уленшпигель Томасу Утенгове. – Вы добудете мне жену, богатую или бедную. С нею я пойду к попу в церковь, чтобы он обвенчал нас. Он выдаст мне брачное свидетельство, которое не имеет значения, так как он папский инквизитор. Там будет сказано, что мы оба добрые христиане, что мы исповедывались и причащались по законам святой матери нашей, римской церкви, сжигающей своих детей живьём, согласно правилам апостольским, и, таким образом, достойны благословения святого отца нашего, папы римского, воинства земного и небесного, каноников, попов, монахов, наёмников, шпионов и прочей мрази. С этим свидетельством в руках мы станем устраивать наше свадебное путешествие.
   – А невеста? – спросил Томас Утенгове.
   – Невесту ты мне раздобудешь. Итак, я беру две повозки, увитые ельником, остролистником, бумажными цветами, и сажаю туда несколько человек, которых ты хотел бы отправить к принцу.
   – Но невеста?
   – Вероятно, она здесь найдётся. Итак, в одну повозку я впрягу пару твоих лошадей, в другую – пару наших ослов. В первой усядемся я, моя жена, мой друг Ламме и свидетели; в другой – дудочники, свирельщики и барабанщики. Затем под звуки пения и барабанов, среди весело развевающихся свадебных флагов, с выпивкой помчимся мы по большой дороге, которая ведёт или на Galgen-Veld – поле виселиц, или к свободе.
   – Постараюсь помочь тебе, – сказал Томас Утенгове, – но жёны и дочери захотят ли ехать с мужчинами?
   – Обязательно поедем, – вмешалась хорошенькая девушка, просунувшая голову в дверь.
   – Если нужно, я могу собрать и четыре повозки, – сказал Томас Утенгове, – тогда мы отправим более двадцати пяти человек.
   – Альба останется в дураках, – воскликнул Уленшпигель.
   – А флот принца получит несколькими добрыми воинами больше, – ответил Томас Утенгове.
   И, созвав колоколом своих батраков и девушек, он обратился к ним:
   – Послушайте, мужчины и женщины, чья родина Зеландия: вы видите перед собой фламандца Уленшпигеля, который собирается проехать вместе с вами, в свадебном поезде, сквозь войско герцога.
   И зеландцы и зеландки единодушно вскричали:
   – Мы готовы! Без страха!
   И мужчины сговорились между собой:
   – Вот радость: мы сменим землю рабства на море свободы. Если бог за нас, то кто против нас?
   И женщины и девушки говорили:
   – Пойдём за нашими мужьями и милыми. Зеландия – наша родина – даст нам приют.
   Уленшпигель заметил одну молоденькую, славненькую девушку и шутливо обратился к ней:
   – Пойдёшь за меня?
   Но она ответила, краснея:
   – Пойду, только повенчаемся в церкви.
   Женщины говорили, смеясь:
   – Сердце влечёт её к Гансу Утенгове, сыну хозяина. Верно, и он едет.
   – Еду, – сказал Ганс.
   – Поезжай, – сказал отец.
   И мужчины надели праздничную одежду, бархатные куртки и штаны, а поверх всего длинные плащи и широкополые шляпы, защищающие от солнца и дождя. Женщины надели чёрные шерстяные чулки и вырезные бархатные башмаки с серебряными пряжками, на лбу у них были большие узорные золотые украшения, которые девушки носят слева, замужние женщины – справа; затем на них были белые брыжи, нагрудники, вышитые золотом и пурпуром, чёрные суконные юбки с широкими бархатными нашивками того же цвета.
   Затем Томас Утенгове отправился в церковь к пастору и просил его за два рейксдалера, тут же вручённые ему, незамедлительно обвенчать Тильберта, сына Клааса – то есть Уленшпигеля – и Таннекин Питерс, на что пастор выразил согласие.
   Итак, Уленшпигель, во главе своего свадебного шествия, направился в церковь и обвенчался с Таннекин, изящной, милой, хорошенькой и полненькой Таннекин, в щёки которой он готов был впиться зубами, как в помидор. И он нашёптывал ей, что из преклонения перед её нежной красотой не решается сделать это. А она, надув губки, отвечала:
   – Оставьте меня, Ганс смотрит так, будто готов убить вас.
   И одна завистливая девушка шепнула:
   – Ищи подальше: не видишь разве, что она боится своего милого?
   Ламме потирал руки и покрикивал:
   – Не все же они достанутся тебе, каналья!
   И был в восторге.
   Уленшпигель покорно снёс свою неудачу и возвратился с свадебным шествием в усадьбу. Здесь он пел, бражничал, веселился, пил за здоровье завистливой девушки. Это было очень приятно Гансу, но не Таннекин и не жениху завистливой девушки.
   Около полудня, при светлом сиянии солнца и свежем ветерке, с развевающимися флагами, весёлой музыкой бубнов, свирелей, волынок и дудок, двинулись в путь в повозках, увитых зеленью и цветами.
   В лагере Альбы был другой праздник – разведчики и дозорные трубили тревогу, прибегали один за другим, донося: «Неприятель близок. Мы слышали бой барабанов и свист свирели и видели знамёна. Сильный отряд конницы приближается, чтобы заманить нас в ловушку. Главные силы расположены, разумеется, подальше».
   Немедленно герцог разослал известие командирам всех частей, приказав выстроить войско в боевой порядок и разослать разведочные отряды.
   И вдруг прямо на линию стрелков вынеслись четыре повозки. Они были полны мужчин и женщин, которые плясали, размахивали бутылками, дули в дудки, били в бубны, свистели в свирели, гудели в гудки.
   Свадебный поезд остановился, сам Альба вышел на шум и на одной из четырёх повозок увидел новобрачную; рядом с ней был Уленшпигель, её супруг, украшенный цветами. Крестьяне и крестьянки сошли на землю и плясали и угощали солдат вином.
   Альба и его свита были изумлены глупостью этого мужичья, которое могло плясать и веселиться, когда всё вокруг них ждало боя.
   Участники свадебного поезда роздали солдатам всё своё вино, и те славословили и поздравляли их.
   Когда выпивка кончилась, крестьяне и крестьянки опять уселись в повозки и, без малейшей задержки, унеслись под звуки бубнов, дудок и волынок.
   И солдаты весело провожали их, чествуя новобрачных залпами из аркебузов.
   Так прибыли они в Маастрихт, где Уленшпигель снёсся с доверенными реформатов о доставке оружия и пушек кораблям Оранского.
   То же сделали они в Ландене.
   И так разъезжали они повсюду в крестьянских одеждах.
   Герцог узнал об их проделке, и обо всём этом сложили и переслали ему песенку с таким припевом:

Грозный герцог, ты – дурак!
Прозевал невесту как?

   И всякий раз, как он делал какую-нибудь ошибку, солдаты пели:

Герцог зренье потерял:
Он невесту увидал…

   XXIV

   А король Филипп пребывал в неизменной злобной тоске. В бессильном честолюбии молил он господа даровать ему силу победить Англию, покорить Францию, завоевать Милан, Геную и Венецию, стать владыкой морей и царить над всей Европой.
   Но и в мыслях об этом торжестве он не улыбался.
   И вечно его знобило; ни вино, ни пламя душистого дерева, непрерывно горевшего в камине, – ничто не согревало его. Он всегда сидел в зале среди такого множества писем, что ими можно было наполнить сто бочек. Филипп писал неустанно, всё мечтая стать владыкой всего мира, подобно римским императорам. Ревнивая ненависть к своему сыну, дон Карлосу, также точила его сердце. Дон Карлос желал отправиться на смену герцогу Альбе в Нидерландах, – конечно, затем, так думал король, чтобы захватить там власть. И образ сына, уродливого, отвратительного, безумного, беснующегося, злобного, вставал перед ним, и ненависть его возрастала. Но он никому не говорил об этом.
   Приближённые, служившие королю Филиппу и сыну его дон Карлосу, не знали, кого из них бояться больше: сына ли, ловкого убийцу, который набрасывался на своих слуг, чтобы искровянить им лицо ногтями, или трусливого, коварного отца, который бил только чужими руками и, точно гиена, наслаждался трупами.
   Слуги вздрагивали, когда видели, как они вьются один вокруг другого. И они говорили, что скоро в Эскуриале будет покойник.
   И вот вскоре они узнали, что дон Карлос, обвинённый в государственной измене, брошен в темницу.
   Узнали они также, что мрачная тоска снедает его душу, что он исковеркал себе лицо, когда протискивался сквозь прутья тюремной решётки, пытаясь убежать из темницы, и что мать его, Изабелла Французская[154], исходит слезами.
   Но король Филипп не плакал.
   Разнёсся слух, будто дон Карлосу подали незрелых фиг и будто на следующий день он скончался, точно уснул. Врачи определили, что после того как он поел фиг, сердце его перестало биться, а равно прекратились все жизненные отправления, требуемые природой; он не мог ни выплюнуть, ни вызвать рвоту; живот его вздулся, и он умер.
   Король Филипп прослушал мессу за упокой души дон Карлоса, повелел похоронить его в часовне королевского замка и прикрыть плитой его могилу, – но не плакал.
   И слуги, насмешливо извращая надгробную надпись на могиле принца, говорили:

Здесь тот покоится, кто фиг зелёных скушал —
И, не хворая, богу отдал душу.
А qui jaze qui en para desit verdad
Morio sin infirmidad

   А король Филипп бросал похотливые взоры на принцессу Эболи[155], у которой был муж; он домогался её любви, и она уступила.
   Королева Изабелла, которая, по слухам, благоприятствовала замыслам дон Карлоса насчёт захвата власти в Нидерландах, высохла и исчахла. Волосы стали выпадать у неё целыми прядями. Её часто рвало, и на руках и ногах у неё выпали ногти. И она умерла.
   И Филипп не плакал.
   У принца Эболи тоже выпали волосы. Он стал мрачен и слезлив. Потом и у него выпали ногти на руках и на ногах.
   И король Филипп повелел похоронить его.
   И он утешил вдову в её печали и не плакал.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 [38] 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация