А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Легенда об Уленшпигеле" (страница 32)

   XIX

   В следующем месяце некий доктор Агилеус дал Уленшпигелю два флорина и письма, с которыми он должен был отправиться к Симону Праату, а тот уже скажет, что делать дальше.
   У Праата Уленшпигеля накормили и уложили спать. Сон его был спокоен, как ясно было его юношеское лицо. Праат был хил и немощен с виду и, казалось, вечно погружён в мрачные мысли. Уленшпигеля поражало, что каждый раз, когда он случайно просыпался ночью, до его слуха доносились удары молота, и, как бы рано он ни встал, Симон Праат был всегда уже на ногах. Лицо его делалось всё более измождённым, глаза глядели ещё печальнее, как у человека, который готов к смерти и к бою.
   Часто Праат вздыхал, молитвенно складывал руки и всегда был как бы переполнен ненавистью. Руки его, как и рубашка, были чёрны и жирны.
   Уленшпигель решил разведать, что это за удары молота, откуда грязь на руках Праата и тоска в его лице. Однажды вечером, сидя в трактире «Blauwe gans» – «Синий гусь» с Праатом, которого с трудом уговорил пойти вместе, Уленшпигель выпил и притворился мертвецки пьяным, так что его надо было поскорее стащить домой выспаться.
   Праат мрачно отвёл его в свой дом.
   Уленшпигель вместе с кошками спал на чердаке. Симон – внизу, подле погреба.
   Продолжая притворяться пьяным, Уленшпигель, спотыкаясь, взобрался на свою лестницу, чуть не падая вниз с каждой ступеньки и держась за верёвку, заменявшую перила. Симон поддерживал его с нежной заботливостью, словно брата. Уложив Уленшпигеля, он выразил сожаление, что тот напился, помолился господу богу о прощении молодого человека, затем сошёл вниз, и Уленшпигель услышал вскоре тот самый стук молотка, который будил его уже не раз.
   Бесшумно встал он и начал спускаться босиком по узкой лестнице. Пройдя таким образом семьдесят две ступеньки, он наткнулся на маленькую дверцу, едва прикрытую, так что из щели её виднелся свет.
   Симон печатал листки старым шрифтом времён Лоренца Костера[132], великого провозвестника благородного печатного искусства.
   – Что ты здесь делаешь? – спросил Уленшпигель.
   – Если ты, – ответил в страхе Симон, – пришёл от дьявола, донеси на меня, приведи меня на плаху; но если ты от господа бога, то да будут уста твои тюрьмой твоего языка.
   – Я от господа бога, – успокоил его Уленшпигель, – и ничего дурного тебе не сделаю. Но что ты-то делаешь?
   – Печатаю библию, – ответил Симон. – Ибо днём, чтобы кормить жену и детей, я печатаю жестокие и злые указы его величества, зато ночью сею слово истины господней и стараюсь исправить зло, содеянное мною днём.
   – Ты крепок духом, – сказал Уленшпигель.
   – Я твёрд в вере, – ответил Симон.
   И вот из этой-то печатни выходили на фламандском языке библии и распространялись по Брабанту, Фландрии, Голландии, Зеландии, Утрехту, Оверисселю и Гельдерну вплоть до того дня, когда был осуждён и обезглавлен Симон Праат, отдавший свою жизнь за Христа и правду.

   XX

   Однажды Симон обратился к Уленшпигелю:
   – Послушай, брат мой, достаточно ли у тебя мужества?
   – Достаточно для того, чтобы колотить испанца, пока он не издохнет, чтобы убить убийцу, чтобы расправиться с злодеем.
   – Сумел бы ты забраться в каминную трубу и там сидеть тихо, чтобы подслушать, что будут говорить в комнате?
   – Так как, благодарение господу, у меня здоровый хребет и гибкие икры, то я могу держаться в трубе, как кошка, сколько угодно.
   – А довольно у тебя терпения и памяти?
   – Пепел Клааса стучит в моё сердце.
   – Так слушай, – сказал печатник. – Возьми эту сложенную игральную карту, отправляйся в Дендермонде и постучи два раза громко и один раз тихо в двери дома, который вот здесь нарисован. Тебе откроют и спросят тебя, не трубочист ли ты; ты ответишь, что ты худ и карты не потерял. И покажешь её. А потом, Тиль, исполни свой долг. Великие бедствия нависли над землёй фландрской. Тебе укажут камин, который уже наперёд будет приготовлен и вычищен. В трубе его ты найдёшь опоры для ног и дощечку, прибитую для сиденья. Если тот, кто тебе откроет, скажет, что ты должен влезть в трубу, повинуйся и сиди, не шелохнувшись. Знатные господа соберутся в комнате у камина[133], в котором ты спрячешься: Вильгельм Молчаливый – принц Оранский, графы Эгмонт, Горн, Гоохстратен[134] и Людвиг Нассауский, доблестный брат Вильгельма. Мы, реформаты, должны знать, что хотят предпринять эти господа для спасения родины.
   И вот первого апреля, выполнив всё, что ему было приказано, Уленшпигель сидел в каминной трубе. Приятно было, что огонь не был разведён, и Уленшпигель говорил себе, что непрокопчённый он будет лучше слышать.
   Вскоре дверь зала распахнулась, и порыв ветра пронизал его. Но и это принял он терпеливо, сказав себе, что ветер освежит его внимание.
   Затем он слышал, как в зал вошли принц Оранский, Эгмонт и прочие. Они начали говорить о своих опасениях, о гневе короля и о дурном управлении финансами и налогами. Один из них говорил резко, высокомерно и отчётливо – это был Эгмонт. Поэтому Уленшпигель и узнал его, равно как Гоохстратена – по хриплому голосу, Горна – по громкой речи, Людвига Нассауского – по его крепкому солдатскому языку и Молчаливого – по тому, что он каждое своё слово произносил так медленно, точно раньше взвешивал его на весах.
   Граф Эгмонт спросил, для чего они собираются вторично: ведь у них в Хеллегате было время решить, что делать.
   Горн ответил:
   – Часы летят, король разгневан, не надо терять времени.
   Тогда заговорил Оранский:
   – Страна в опасности, надо защищаться от вражеского нашествия.
   Эгмонт возбуждённо ответил, что ему кажется странным, зачем король, их повелитель, считает нужным посылать войско, когда в стране благодаря дворянам и особенно благодаря его благопопечению царит спокойствие.
   На это ответил Молчаливый:
   – У Филиппа в Нидерландах четырнадцать корпусов, солдаты которых все до одного преданы тому, кто командовал ими при Гравелине и Сен-Кантене.
   – Не понимаю, – сказал Эгмонт.
   – Больше я ничего не скажу, – ответил принц, – но прежде всего вам, граф, и всем вам, господа, прочтут письма, написанные несчастным схваченным Монтиньи[135].
   В этих письмах Монтиньи писал: «Король чрезвычайно разгневан тем, что произошло в Нидерландах, и, когда придёт час, накажет попустителей».
   Тут граф Эгмонт заметил, что ему холодно и что следовало бы развести в камине огонь. Так и сделали, пока двое вельмож говорили о письмах.
   Так как труба была заткнута, огонь не разгорался как следует, и комната наполнилась дымом.
   Затем Гоохстратен, кашляя, прочитал перехваченные письма испанского посланника Алавы[136] к правительнице.
   – Посланник сообщает, что виной всех беспорядков в Нидерландах – три человека: Оранский, Эгмонт и Горн. Необходимо, – пишет он далее, – проявить к ним благосклонность и выразить уверенность, что только благодаря их услугам страна сохраняет покорность. Что касается двух остальных, то есть Монтиньи и Бергеса, то они там, где им быть надлежит.
   – Ах, – сказал Уленшпигель, – я предпочитаю дымный камин во Фландрии свежей тюрьме в Испании. Ибо там на сырых стенах растут петли.
   – Посланник пишет далее, что король, будучи в Мадриде, сказал: «Всё происходящее в Нидерландах подрывает нашу королевскую власть и оскорбляет святыню богослужения, и мы подвергнем опасности прочие наши земли, если оставим безнаказанным мятеж. Мы решили лично прибыть в Нидерланды и призвать к содействию папу и императора. Под нынешним злом скрыто грядущее благо. Мы принудим Нидерланды к безусловному повиновению и, сообразно нашей воле, преобразуем там власть, веру и управление».
   «Ах, король Филипп, – сказал Уленшпигель про себя, – если бы я мог сообразно моей воле решать твою участь, под моей фламандской дубиной претерпели бы значительное преображение твои бока, руки и ноги. Двумя гвоздями я прикрепил бы твою голову к спине и посмотрел бы, можешь ли ты в этом положении, бросая взгляд на кладбище, оставленное тобой позади, ещё петь песню о твоих тиранствах и преобразованиях».
   Подали вина. Гоохстратен встал и провозгласил:
   – Пью за родину!
   Все присоединились к нему; он выпил свой кубок, поставил его на стол и сказал:
   – Настал роковой час для бельгийского дворянства. Надо думать о путях и способах обороны.
   И, в ожидании ответа, он устремил взгляд на Эгмонта, который не ответил ни слова.
   Но Молчаливый сказал:
   – Мы отстоим себя, если Эгмонт, перед которым дважды, при Сен-Кантене и Гравелине, трепетала Франция и влияние которого на фламандских солдат безгранично, придёт к нам на помощь и не допустит испанского вторжения.
   На это граф Эгмонт ответил:
   – Я слишком высокого мнения о короле, чтобы думать, что мы должны стать мятежниками. Пусть удалятся те, кто боится его гнева. Я останусь, ибо жить без поддержки короля я не могу.
   – Филипп умеет жестоко мстить, – сказал Оранский.
   – Я доверяю ему, – ответил Эгмонт.
   – Вплоть до головы? – спросил Нассауский.
   – Голова, тело и моя верность – всё принадлежит королю.
   – Друг мой, я твой союзник, – сказал Горн.
   – Надо предвидеть, а не выжидать, – повторил Оранский.
   – Я повесил в Граммоне двадцать два реформата! – возбуждённо воскликнул Эгмонт. – Если прекратятся их проповеди и будут наказаны иконоборцы, гнев короля смягчится.
   – Едва ли, шаткие надежды, – ответил Оранский.
   – Вооружимся доверием, – сказал Эгмонт.
   – Вооружимся доверием, – сказал Горн.
   – Мечами надо вооружиться, а не доверием, – возразил Гоохстратен.
   Молчаливый встал, чтобы уйти.
   – Прощайте, принц без земли, – сказал Эгмонт.
   – Прощайте, граф без головы, – ответил Оранский.
   – Барана ждёт мясник, а воина, спасающего родину, ждёт слава, – сказал Людвиг Нассауский.
   – Не могу и не хочу, – сказал Эгмонт.
   – Пусть кровь невинных жертв падёт на голову придворного подхалима, – сказал Уленшпигель.
   Собравшиеся разошлись.
   Тогда Уленшпигель вылез из камина и бросился со своими известиями к Симону Праату.
   – Эгмонт изменник, – сказал тот, – господь на стороне принца.

   А герцог? Герцог Альба уже в Брюсселе[137]! Где крылатые кассы?

   КНИГА ТРЕТЬЯ

   I

   Молчаливый идет в поход; господь – его руководитель. Оба графа уже схвачены[138]. Альба обещал Молчаливому милость и прощение, если он явится к нему.
   Уленшпигель, узнав об этом, сказал Ламме:
   – Чорт побери! По настоянию генерал-прокурора Дюбуа, герцог приглашает принца Оранского, его брата Людвига, Гоохстратена, ван ден Берга, Кейлембурга, Бредероде и прочих друзей принца в течение шести недель добровольно явиться на суд и обещает им за это правосудие и милосердие. Слушай, Ламме: как-то один амстердамский еврей, увидев с улицы в окне верхнего этажа какого-то своего врага, стал звать его на улицу.
   «Сойди вниз, – кричал он, – я тресну тебя по башке так, что она влезет тебе в грудную клетку и будет смотреть на божий свет сквозь рёбра, как вор сквозь тюремную решётку». – «Ну, – ответил тот, – обещай мне хоть в сто раз больше колотушек, и то я не сойду!»
   …Так пусть и ответят принц Оранский и его друзья. Да они так и поступили, ведь они отказались явиться. Эгмонт и Горн поступили иначе. И суд божий покарает их за то, что они не выполнили свой долг.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 [32] 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация