А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Легенда об Уленшпигеле" (страница 28)

   VI

   Пятого апреля, перед пасхой, ко дворцу правительницы, герцогини Пармской, в Брюсселе, явились дворяне – граф Людвиг Нассауский, Кейлембург[113] и Бредероде, этот геркулес-гуляка, и с ними триста прочих дворян. По четыре в ряд шествовали они и поднимались по дворцовой лестнице.
   Войдя в зал, они вручили правительнице прошение, где была изложена их просьба побудить короля Филиппа отменить указы, касающиеся веры и введения испанской инквизиции, ибо, заявляли они, под влиянием недовольства в нашей стране могут возникнуть волнения, которые приведут к разорению и всеобщему обнищанию.
   Прошение это получило название: «Компромисс»[114].
   Берлеймон, который впоследствии предал родину и бесчеловечно расправлялся со всеми в стране своих отцов, стоял подле её высочества; издеваясь над бедностью некоторых из дворян, явившихся с прошением, он шепнул герцогине:
   – Ваше высочество, не бойтесь этих нищих (gueux).
   Он намекал на то, что эти дворяне разорились на королевской службе или стараясь соперничать в пышности с испанскими придворными.
   Выражая своё презрение к словам господина де Берлеймона, дворяне в дальнейшем заявили, что считают почётным называться нищими (гёзами) за службу королю и на благо родины.
   Они стали носить на шее золотую медаль, на одной стороне которой было вычеканено изображение короля, а на другой – две руки, сплетённые над нищенской сумой, вокруг была надпись: «Верны королю вплоть до нищенской сумы». На шляпах и шапках они носили золотое изображение нищенской сумы и колпака.
   А Ламме в это время влачил своё пузо, разыскивая жену по всему городу, но нигде не находил её.

   VII

   Однажды утром Уленшпигель сказал Ламме:
   – Пойдём со мной засвидетельствовать почтение одной высокопоставленной, высокородной, могущественной, грозной особе.
   – Она скажет мне, где моя жена?
   – Если знает, то скажет.
   И они отправились к Бредероде, геркулесу-гуляке.
   Он был во дворе своего замка.
   – Что тебе нужно? – спросил он Уленшпигеля.
   – Поговорить с вами, ваша милость.
   – Говори.
   – Вы могучий, прекрасный, храбрый рыцарь, – начал Уленшпигель, – однажды вы раздавили француза в панцыре, как слизняка в ракушке. Но вы не только сильны и храбры – вы ведь и умны. Почему же, скажите, носите вы эту медаль с надписью: «Верны королю вплоть до нищенской сумы»?
   – Да, почему, ваша милость? – спросил также Ламме.
   Но Бредероде не отвечал и смотрел на Уленшпигеля. А тот продолжал:
   – Почему вы, высокие господа, хотите оставаться верными королю вплоть до нищенской сумы? Может быть, он к вам особенно милостив или отечески расположен к вам? Не лучше ли, вместо того чтобы хранить верность этому палачу, отобрать у него все владения, чтобы он сам был верен нищенской суме?
   И Ламме кивал головой в знак согласия.
   Бредероде смотрел на Уленшпигеля своими живыми глазами и, видя его добродушное лицо, улыбнулся.
   – Если ты не шпион короля Филиппа, – сказал он, – то ты добрый фламандец, и я тебя награжу на всякий случай за то и за другое.
   Он повёл его в буфетную, и Ламме следовал за ним. Здесь он дёрнул его за ухо так, что кровь пошла, и сказал:
   – Это шпиону.
   Уленшпигель не крикнул.
   – Подай ему чашу с глинтвейном, – сказал Бредероде кравчему.
   Тот принёс и налил в бокал тёплого вина, ароматом которого наполнился воздух.
   – Пей, – сказал Бредероде Уленшпигелю, – это за доброго фламандца.
   – Ах, добрый фламандец, – вскричал Уленшпигель, – каким прекрасным, ароматным языком говоришь ты! Даже святые не умеют так говорить.
   Он выпил кубок до половины и передал его Ламме.
   – А это что за popzac (пузан), который получает награду, ничего не свершив? – спросил Бредероде.
   – Это мой друг Ламме, который, всякий раз, когда пьёт тёплое вино, радуется, что найдёт опять свою жену.
   – Да, – сказал Ламме, умилённо припав к вину.
   – Куда вы теперь держите путь? – спросил Бредероде.
   – Идём искать Семерых, которые спасут честь Фландрии, – ответил Уленшпигель.
   – Каких Семерых?
   – Когда я найду их, тогда скажу вам, каких.
   А Ламме, пришедший в возбуждение от вина, задал Уленшпигелю вопрос:
   – А что, Тиль, не поискать ли нам мою жену на луне?
   – Прикажи поставить лестницу, – ответил Уленшпигель.
   Это было в мае, в зелёном месяце мае.
   – Вот и май на дворе, – сказал Уленшпигель Ламме. – Ах, синеют небеса, носятся весёлые ласточки. Смотри, как краснеют от сока ветви деревьев. Земля полна любви. Самое подходящее время вешать и сжигать людей за их веру. Добрались они сюда, мои добренькие инквизиторчики. Какие благородные лица! Им дана вся власть исправлять, наказывать, уничтожать, предавать светскому суду. Ох, какой чудный май! Бросать в темницы, вести процессы, не соблюдая законов, сжигать, вешать, рубить головы, закапывать живьём женщин и девушек. Щеглята поют на деревьях! Особое внимание сосредоточили добрые инквизиторы на людях с достатком: король – наследник их достояния. Бегите в луга, девушки, пляшите там под музыку волынок и свирелей! О чудный месяц май!
   И пепел Клааса стучал в сердце Уленшпигеля.
   – Ну, пора в путь, – сказал он Ламме. – Счастлив тот, кто в чёрные дни сохранит чистоту сердца и будет держать высоко свой меч.

   VIII

   Как-то в августе шёл Уленшпигель по Фландрской улице в Брюсселе мимо дома Яна Сапермильмента, который получил это имя потому, что его дед с отцовской стороны в приступе гнева бранился словом Sapermillemente[115], чтобы не оскорблять проклятием священное имя господне. Был этот Сапермильмент по ремеслу вышивальщик. Так как он оглох и ослеп от пьянства, то его жена, старая баба с злобной рожей, вышивала вместо него, украшая своей работой барское платье, плащи, башмаки и камзолы. И её хорошенькая дочка помогала ей в этой прибыльной работе.
   Проходя мимо их дома перед вечером, Уленшпигель увидел у окна девушку и услышал, как она поёт:

Август! Август!..
Ты скажи, месяц милый,
Что судьба мне судила?
В жёны кто возьмёт меня?..

   – А хоть бы и я! – сказал Уленшпигель.
   – Ты? – ответила она. – Подойди-ка поближе, дай разглядеть тебя.
   – Но как это так, – спросил он, – ты в августе просишь о том, о чём брабантские девушки спрашивают накануне марта?
   – У них там только один месяц дарует мужей, а у меня все двенадцать. И вот накануне каждого, только не в полночь, а за шесть часов до полуночи, я вскакиваю с постели, делаю, пятясь назад, три шага к окошку и говорю то, что ты слышал. Потом я поворачиваюсь, делаю, опять пятясь назад, три шага к постели, а в полночь ложусь, засыпаю, и мне должен присниться мой жених. Но месяцы, добрые месяцы, они злые насмешники, и вот мне приснился не один, а двенадцать женихов. Если хочешь, будь тринадцатым.
   – Прочие приревнуют. Значит, и твой клич «свобода»?
   – И мой клич «свобода», – ответила девушка, краснея, – и я знаю, о чём прошу.
   – Я тоже знаю – и просьбу твою исполню.
   – Не торопись – надо подождать, – ответила она, показывая белые зубки.
   – Ждать – ни за что! Ещё чего доброго дом свалится мне на голову, или ураган сбросит меня в ров, или злобный пёс укусит за ногу, – я не стану ждать!
   – Я ведь ещё молода и вызываю женихов только потому, что таков обычай.
   Уленшпигель опять подумал о том, что брабантские девушки только накануне марта взывают о муже, а не в дни жатвы, и у него зародилось недоверие.
   – Я молода и вызываю женихов только потому, что таков обычай, – повторила она, улыбаясь.
   – Что ж, ты будешь ждать, пока состаришься? Плохая арифметика. Я в жизни не видал такой круглой шеи, таких белых фламандских грудей, полных того доброго молока, которым вскармливают доблестных мужей.
   – Полных?.. Пока ещё нет, ты поспешил, шутник!
   – Ждать! – повторил Уленшпигель. – Может быть, потерять раньше зубы, вместо того чтобы сожрать тебя живьём, красотка? Ты не отвечаешь? Твои ясные карие глазки смеются, твои вишнёвые губки улыбаются?
   Девушка бросила на него лукавый взгляд.
   – Уж не влюбился ли ты в меня? – сказала она. – Кто ты? Чем занимаешься? Богат ты или нищий?
   – Я нищ, но буду богат, если ты отдашь мне своё тело.
   – Я не об этом спрашиваю. Ты добрый католик? В церковь ходишь? Где ты живёшь? Или ты настоящий нищий – гёз, и не побоишься признаться, что ты против королевских указов и инквизиции?
   Пепел Клааса застучал в сердце Уленшпигеля.
   – Да, я гёз, – сказал он, – и хочу предать смерти и червям угнетателей Нидерландов. Ты смотришь на меня с ужасом. Во мне горит огонь любви к тебе, красотка, – это огонь юности. Господь бог возжёг его; он пылает, как солнце, пока не погаснет. Но пламя мести тоже горит в моём сердце. Его тоже возжёг господь. Оно вспыхнет пожаром, и восстанет меч, засвистит верёвка, война опустошит всё, и палачи погибнут.
   – Ты красив, – печально сказала она и поцеловала его в обе щеки, – но молчи, молчи.
   – Почему ты плачешь? – спросил он.
   – Здесь и везде, где бы ты ни был, будь осторожен.
   – Есть уши у этих стен?
   – Никаких, кроме моих.
   – Их создал бог любви, я закрою их поцелуями.
   – Дурачок, слушай, если я говорю.
   – В чём же дело? Что ты скажешь мне?
   – Слушай, – прервала она его нетерпеливо: – вот идёт моя мать. Молчи, особенно при ней…
   Вошла старуха Сапермильментиха.
   При одном взгляде на неё Уленшпигель подумал:
   «У, продувная рожа, продырявлена, точно шумовка, глаза лживые, рот, когда улыбается, гримасничает… Ну и любопытно же всё это».
   – Господь да хранит вас, господин, во веки веков! – сказала старуха. – Ну, дочка, хорошо заплатил господин граф Эгмонт за плащ, на котором я вышила по его заказу дурацкий колпак[116]… Да, сударь мой, дурацкий колпак назло «Красной собаке».
   – Кардиналу Гранвелле? – спросил Уленшпигель.
   – Да, – ответила старуха, – «Красной собаке». Говорят, он доносит королю всё об их замыслах. Они и хотят сжить Гранвеллу со свету. Правильно ведь, а?
   Уленшпигель не ответил ни слова.
   – Вы, верно, встречали их? Они ходят по улицам в простонародных камзолах и плащах с длинными рукавами и монашескими капюшонами; и на их камзолах вышиты дурацкие колпаки. Я уж вышила, по малой мере, двадцать семь таких колпаков, а дочь моя штук пятнадцать. «Красная собака» приходит в бешенство при виде этих колпаков.
   И она стала шептать Уленшпигелю на ухо:
   – Я знаю, они решили заменить дурацкий колпак снопом колосьев – знаком единения. Да, да, они задумали бороться против короля и инквизиции. Это их дело, не так ли, господин?
   Уленшпигель не ответил ни слова.
   – Господин приезжий, видно, чем-то опечален, – сказала старуха, – он как будто набрал в рот воды.
   Уленшпигель, не говоря ни слова, вышел из дома.
   У дороги стоял трактир, где играла музыка; он зашёл туда, чтобы не разучиться пить. Трактир был полон посетителей, они без всякой осторожности громко говорили о короле, о ненавистных указах, об инквизиции и «Красной собаке», которую необходимо выгнать из страны. Вдруг Уленшпигель увидел знакомую старуху: она была одета в лохмотья и, казалось, спала за столиком со стаканом вина. Так она долго сидела, потом вынула из кармана тарелочку и стала обходить гостей, прося милостыни, особенно задерживаясь у тех, кто был неосторожен в разговоре.
   И простаки, не скупясь, бросали ей флорины, денье и патары.
   В надежде выпытать от девушки то, чего ему не сказала старая Сапермильментиха, Уленшпигель отправился опять к её дому. Девушка уже не взывала о женихах, но, улыбаясь, подмигнула ему, точно обещая сладостную награду.
   Вдруг за ним оказалась и старуха.
   При виде её Уленшпигель пришёл в ярость и бросился бежать, точно олень, по переулку с криком: «'t brandt! 't brandt!» – «Пожар, пожар!» Так он добежал до дома булочника Якоба Питерсена. В доме этом были окна, застеклённые по немецкому образцу, в них горело отражение заходящего солнца, а из печи валил густой дым от пылающего хвороста. Уленшпигель бежал мимо дома Якоба Питерсена, крича: «'t brandt! 't brandt!» Сбежалась толпа и, видя багровый отблеск в стёклах и густой дым, тоже закричала: «'t brandt! 't brandt!» Сторож на соборной колокольне затрубил в рог, а звонарь изо всех сил бил в набат. Вся детвора, мальчики и девочки, сбегалась толпами со свистом и криком.
   Гудели колокола, гремела труба. Старая Сапермильментиха мигом сорвалась и выбежала из дома.
   Уленшпигель следил за ней. Когда она отошла далеко, он вошёл в её дом.
   – Ты здесь? – удивилась девушка. – Ведь там внизу пожар?
   – Внизу? Никакого пожара.
   – Чего же звонит колокол так жалобно?
   – Сам не знает, что делает.
   – А вой трубы, толпа народа?
   – Дуракам нет числа на свете.
   – Что же горит?
   – Горят твои глазки и моё сердце.
   И Уленшпигель впился в её губы.
   – Ты съешь меня!
   – Я люблю вишни!
   Она бросила на него лукавый и грустный взгляд. Вдруг она заплакала и сказала:
   – Больше не приходи сюда. Ты гёз, враг папы, не приходи сюда…
   – Твоя мать…
   – Да, – ответила она, покраснев, – знаешь, где она теперь? На пожаре, подслушивает разговоры. Знаешь, куда она пойдёт потом? К «Красной собаке». Расскажет всё, что узнала, чтоб герцогу, который едет сюда, было много кровавой работы. Беги, Уленшпигель, беги, я спасу тебя, беги! Ещё поцелуй – и не возвращайся! Ещё один, я плачу, видишь, но уходи!
   – Честная, храбрая девушка, – сказал Уленшпигель, сжимая её в объятиях.
   – Не всегда была… Я тоже была, как она…
   – Это пение, этот призыв к жениху?
   – Да! Так требовала мать. Тебя, тебя я спасу, дорогой. И других буду спасать в память о тебе. А когда ты будешь далеко, вспомнит твоё сердце о раскаявшейся девушке? Поцелуй меня, миленький. Она уж не будет за деньги посылать людей на костёр. Уходи! Нет, останься! Какая нежная у тебя рука. Смотри, я целую твою руку – это знак рабства; ты мой господин. Слушай, ближе, ближе; молчи, слушай. Сегодня ночью в этом доме сошлись какие-то воры и бродяги, среди них один итальянец; прокрадывались один за другим. Мать собрала их в этой комнате, меня прогнала и заперла двери. Я слышала только: «Каменное распятие… Борегергутские ворота… Крестный ход… Антверпен… Собор Богоматери…» – заглушенный смех, звякание флоринов, которые считали на столе… Беги, идут. Беги, идут. Беги, дорогой. Думай обо мне хорошо. Беги…
   Уленшпигель побежал, как она приказала, изо всех сил вплоть до трактира «Старый петух» – «In den ouden Haen», где он нашёл Ламме, печально жующего колбасу и кончающего седьмую кружку лувенского «Петермана».
   И, несмотря на его брюхо, Уленшпигель заставил его бежать за собой.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 [28] 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация