А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Легенда об Уленшпигеле" (страница 23)

   LXXIX

   В том же году – пятьдесят восьмом году столетия – как-то пришла Катлина к Сооткин и рассказала следующее:
   – Прошедшей ночью, намазавшись волшебной мазью, я полетела на колокольню собора Богоматери; здесь я увидела стихийных духов, которые несли людские молитвы ангелам, а те переносили их дальше на небеса, к подножию престола господня. И небо было покрыто сверкающими звёздами. Вдруг с одного костра поднялась чёрная тень, взлетела и села рядом со мной на колокольне. И я узнала Клааса, он был таким же, как всегда, в одежде угольщика. И он спросил меня: «Что ты делаешь на колокольне?» – «А ты? – спрашиваю я. – Почему ты летаешь, как птица, и куда направляешься?» – «На суд, – ответил он, – разве ты не слышала трубы архангела?» Я стояла подле него и чувствовала, что тело его воздушное, а не плотное, как у живого, и я, приблизившись, вошла в него, как в тёплое облако пара. У ног моих, разбросанные по всей Фландрии, мигали огоньки, и я сказала себе: «Люди, которые так рано встают и поздно трудятся, благословенны господом».
   И всю ночь слышала я трубу архангела. Потом явился предо мной другой призрак, принесшийся из Испании. Он был стар и дряхл, подбородок его выдавался, точно туфля, а к губам присохли кусочки сахару. На нём была горностаевая мантия, покрытая красным бархатом, на голове императорская корона, в одной руке сардинка, в другой – кружка пива.
   Усталый, он тоже спустился на колокольню. Я опустилась пред ним на колени и сказала: «Ваше величество, припадаю к стопам вашим, но не знаю, кто вы. Откуда вы и что вы делаете на земле?» – «Я из монастыря святого Юста[106] в Эстремадуре, – ответил он, – я был император Карл Пятый». – «Но куда, – спросила я, – куда вы направляетесь в эту ночь, среди этих грозовых туч?» – «На суд, – ответил он, – на суд». Только что император собрался съесть свою сардинку и запить пивом, как раздалась труба архангела, и он поднялся, недовольно бурча, что ему помешали поужинать, и полетел. Я поспешила следом за его величеством. Он летел, тяжело вздыхая от усталости и одышки, икая, иногда даже со рвотой: ибо смертный час захватил его во время расстройства пищеварения. Неудержимо неслись мы, точно стрелы, выпущенные из кизилового лука. Звёзды мелькали мимо нас, чертя сверкающие линии по небу, и мы видели, как они отрывались и падали. Труба архангела всё гремела. Какой потрясающий, всепроникающий гром! При каждом звуке сотрясалась и разрывалась вся толща воздуха, точно пронёсся ураган, и раскрывался перед нами путь. Пролетя тысячи и тысячи миль, мы увидели пред собой Иисуса Христа во всей его славе на звёздном престоле. Справа от него был ангел, заносящий на бронзовую скрижаль все дела людские, а слева – мать, пресвятая дева, неустанно молящаяся за грешников.
   Клаас и император Карл бросились на колени пред престолом.
   Ангел сбросил с его головы корону и сказал: «Здесь один царь – Христос!»
   Это, видимо, рассердило его святейшее величество, но император смиренно ответил:
   «Не позволено ли будет мне докончить эту сардинку и моё пиво, ибо я проголодался от долгого пути».
   «Да ведь ты голодал всю жизнь, – сказал ангел, – но, всё равно, ешь и пей».
   Император пожевал сардинку и запил её пивом.
   Тогда заговорил Христос и сказал:
   «С чистым ли сердцем предстаёшь ты пред судом?»
   «Надеюсь, что да, господь мой милостивый, ибо в своё время исповедался».
   «А ты, Клаас, – спросил Христос, – ты не трепещешь, как этот император?»
   «Господь мой и спаситель, – ответил Клаас, – нет души чистой пред тобой, и потому нет во мне страха. Ибо ты – великая милость, и ты – великое правосудие. И всё-таки страшно, потому что много за мной грехов».
   «Говори, падаль!» – сказал ангел императору.
   «Я, господи, – отвечал Карл смущённым голосом, – перстами твоих священнослужителей помазан на царство, их благословением и молитвами был освящён, как король кастильский[107] и римский, император германский. Неустанна была моя забота охранить власть, полученную мной от тебя, и мечом и верёвкой, огнём и могилой карал я посягнувших на неё реформаторов».
   Но ангел прервал его:
   «Ты хочешь обмануть нас, катаральный лгунишка. В Германии ты терпел реформатов, потому что боялся их. В Нидерландах ты их вешал, жёг, живьем в землю зарывал, рубил им головы, потому что здесь у тебя была одна забота: собрать побольше с этих трудолюбивых пчёл. Сто тысяч душ приняли кончину по твоей вине, не потому, что ты возлюбил Христа, моего господа, но потому, что ты был деспот, тиран, вымогатель, любил лишь одного себя, а затем – рыбу, мясо, вино и пиво, ибо ты был прожорлив, как собака, и жаден, как губка».
   «Теперь говори ты, Клаас», – сказал Христос
   Но ангел поднялся и сказал:
   «Этому не о чём говорить. Он был добр и трудолюбив, как бедный народ фландрский, охотно работал и охотно смеялся, соблюдал верность своим государям, в которой он присягал, и думал, что и государи соблюдают верность, которою обязаны ему. Он имел деньги, был обвинён и, так как приютил у себя реформата, был сожжён на костре».
   «О, бедный мученик, – сказала пресвятая дева, – зато теперь ты на небесах, где текут свежие ручейки и где бьют фонтаны молоком и вином; пойдём, угольщик. Я отведу тебя».
   И вновь зазвучала труба архангела, и я увидела, как из глубины пропасти вынырнул человек в железной короне, обнажённый и прекрасный. На ободке короны было написано: «В тоске до страшного суда».
   Он приблизился к престолу и сказал Иисусу Христу:
   «Я твой раб, пока не стал господином».
   «Сатана, – сказала пресвятая дева, – придёт день – и не будет ни рабов, ни господ, и Христос, который есть любовь, и сатана, который есть гордость, будут называться: сила и мудрость».
   «Ты добра и прекрасна, женщина», – сказал сатана.
   И, обратившись к Христу, он спросил, указывая на императора:
   «Что прикажешь сделать с этим?»
   Христос ответил:
   «Ты отведёшь этого на царство венчанного червя в комнату, где соберёшь все орудия пытки, бывшие в употреблении в его царствование. Всякий раз, когда несчастный невинный человек будет подвергнут пытке водой, которая вздувает людей, как пузырь, или пытке огнём, который жжёт им пятки и подмышкой, или пытке тисками, раздробляющими пальцы, или казни четвертованием, – всякий раз, когда свободная душа испустит на костре последнее дыхание, шаг за шагом пусть и он пройдёт чрез все эти мучения, дабы он узнал, сколько страданий может причинять несправедливый человек, властвующий над миллионами других людей, – и он будет гнить в темницах, умирать на плахе, чахнуть в изгнании, тоскуя по родине; пусть он подвергнется позорящим наказаниям, бесчестию и бичеванию; пусть он будет богат и потом ограблен казной; пусть станет жертвой доносов, пусть разорят его конфискации. Обрати его в осла, чтобы он научился послушно работать, получать побои и питаться отбросами; сделай нищим, чтобы он просил о подаянии и получил в ответ ругань; сделай его рабочим, чтобы он через силу трудился и ел мало. Когда он достаточно настрадается душой и телом в образе человеческом, обрати его в собаку, которая за свою преданность получает только побои; сделай его индийским рабом, чтобы его продали с торгов; сделай его солдатом, чтобы он шёл воевать по чужому приказу и давал себя убивать, сам не зная за что; и когда, таким образом, в течение трёхсот лет все муки, все горести будут исчерпаны, сделай его свободным человеком, и если тогда он будет добротой подобен Клаасу, то дай его телу клочок земли под сенью прекрасного дерева, покрытый ковром зелени, в полдень охлаждённый тенью, утром озарённый солнцем: клочок земли для вечного успокоения. И друзья его придут на ею могилу пролить горькие слёзы и усадить её фиалками, цветами воспоминания».
   «Смилуйся, сын мой! – воскликнула пресвятая дева. – Он не знал, что творил, ибо власть порождает жестокосердие».
   «Нет ему пощады», – ответил Христос.
   «О, – вскричал император, – нельзя ли мне хоть стакан андалузского вина».
   «Пойдём, – сказал сатана, – прошло время вина, мяса и фазанов».
   И он потащил в мрачнейшие недра преисподней бедную душу его величества, ещё жевавшую свой кусочек сардинки.
   Из жалости сатана дал ему пожевать еду. Потом я увидела, как пресвятая богородица возносит душу Клааса вверх к небесам, где звёзды пышными гроздьями свешиваются с небосвода. Здесь, омытый ангелами, он стал молодым и прекрасным. И они подали ему «rystpap» и кормили его серебряными ложками. И небеса закрылись.
   – Он в царствии небесном, – сказала вдова.
   – Пепел стучит в моё сердце, – сказал Уленшпигель.

   LXXX

   В продолжение следующих двадцати трёх дней Катлина всё худела и бледнела, и сохла, точно внутренний огонь сжигал её изнутри ещё безжалостнее, чем пламя безумия.
   Она уже не вскрикивала: «Огонь! Пробейте дыру, выпустите душу!» – но в каком-то упоении, обращаясь к Неле, говорила:
   – У меня муж, надо и тебе мужа. Красавец, с густой гривой волос. Любовь горячая, руки холодные, ноги холодные.
   И Сооткин печально смотрела на нее, видя в этом новый признак безумия.
   И Катлина продолжала:
   – Трижды три девять – святое число. У кого ночью глаза светятся, как у кошки, только тот видит тайну.
   Однажды вечером, слушая россказни Катлины, Сооткин сделала жест недоверия, но Катлина бормотала:
   – Четыре и три под знаком Сатурна значит несчастье, под знаком Венеры[108] – брак. Ледяные руки. Ледяные ноги. Сердце огненное.
   – Не надо говорить об этом чернокнижьи, – сказала Сооткин.
   Услышав это, Катлина перекрестилась и ответила:
   – Благословен серый рыцарь. Нужен жених для Неле; будет ей жених со шпагой, чёрный жених с светлым лицом.
   – Да, конечно, – сказал Уленшпигель, – целое угощение из женихов, а подливу я сделаю своим ножом.
   Увидев его ревность, Неле бросила на своего друга взгляд, полный счастья, и сказала:
   – Не нужно мне женихов.
   Катлина ответила:
   – Вот придёт он в серой одежде, в новых сапожках и новых шпорах.
   – Молитесь богу за лишённую разума, – сказала Сооткин.
   – Уленшпигель, – проговорила на это Катлина, – пойди принеси нам четыре литра «двойного», а я пока испеку heetekoeken. Это такие оладьи, которые пекут во Франции.
   На вопрос Сооткин, почему она – как евреи – празднует субботу, Катлина ответила:
   – Потому что тесто взошло.
   Уленшпигель стоял, держа в руке кружку из английского олова, как раз подходящую по размерам.
   – Что же делать, мать? – спросил он.
   – Иди, – сказала Катлина.
   Сооткин не хотела спорить, так как не она была хозяйка в доме.
   – Иди, сынок, – сказала она.
   Уленшпигель сбегал в трактир и принёс четыре литра пива.
   Запах оладий наполнил всю кухню, и все почувствовали голод, даже согбенная горем вдова.
   Уленшпигель ел за троих. Катлина поставила ему большую кружку, заявив, что он, как единственный мужчина в доме и, стало быть, глава его, должен пить больше всех, а затем спеть.
   И, говоря это, она насмешливо подмигнула; однако Уленшпигель выпил, но не пел. Взглянув на бледную и удручённую Сооткин, Неле заплакала. Одна Катлина была весела.
   После ужина Сооткин с Уленшпигелем взобрались на чердак, где они спали; Катлина и Неле постлали свои постели в кухне.
   К двум часам ночи Уленшпигель уже давно спал мёртвым сном, так как голова его отяжелела от пива. Сооткин, как и предыдущую ночь, лежала с открытыми глазами и молила пресвятую деву ниспослать ей сон, но богородица не слышала её.
   Вдруг с улицы донёсся орлиный клёкот, и из кухни ответили таким же криком. Затем с поля донеслись такие же крики, и Сооткин всё казалось, что из кухни отвечают тем же.
   Она решила, что это ночные птицы, и не думала больше об этом. Вскоре с улицы послышалось конское ржание и топот копыт на мостовой; она высунулась из окошка чердака и увидела, что перед домом привязаны две оседланные лошади и, фыркая, щиплют траву. Вдруг внизу раздался женский крик и мужской голос, полный угрозы. Крики сменились ударами, потом снова крики, дверь громко хлопнула, и торопливые шаги пронеслись вверх по лестнице.
   Уленшпигель храпел и не слышал ничего. Дверь чердака распахнулась, и вбежала Неле, почти голая; задыхаясь и рыдая, она стала заваливать входную дверь всем, чем могла: придвинула стол, стулья, старую жаровню; всё, что было под рукой, она притащила к двери.
   Уже гасли последние звёзды и кричали петухи.
   От шума, производимого Неле, Уленшпигель на миг проснулся, но перевернулся на другой бок и опять уснул. Тут Неле, рыдая, бросилась на шею Сооткин:
   – Сооткин, зажги свечу, я боюсь.
   Сооткин зажгла свечу и при её свете увидела, что рубашка девушки разорвана на плече и что лоб, щёки и шея её покрыты царапинами, точно чьи-то ногти прошли по ней.
   – Неле, – спросила Сооткин, целуя её, – кто это тебя так изранил?
   – Не отправь нас на костёр, Сооткин, – дрожа всем телом и всхлипывая, говорила девушка.
   Между тем проснулся Уленшпигель и щурил глаза от света свечи.
   – Кто там внизу? – спросила Сооткин.
   – Молчи, – ответила Неле, – это тот, кого она мне прочит в мужья.
   Снова донёсся снизу крик Катлины, и Сооткин и Неле задрожали.
   – Он бьёт её. Он бьёт её из-за меня! – вскрикнула Неле.
   – Кто здесь? – заорал Уленшпигель, вскочив с постели. Протерев глаза, он стал метаться по комнате, пока не схватил стоящую в углу кочергу.
   – Там никого нет, никого, – удерживала его Неле, – не ходи туда, Уленшпигель!
   Однако он, не слушая её, бросился к двери, разбросал столы, стулья и жаровни. Неле и Сооткин, несмотря на ужасные крики Катлины, раздававшиеся внизу, удерживали его одна за плечо, другая за ногу.
   – Не ходи туда, Уленшпигель, там черти.
   – Да, конечно, – отвечал он, – нелины чортовы женихи: вот я их повенчаю с кочергой! Будет свадьба железа с мясом! Пустите меня.
   Но они не отпускали его и оказались сильнее, так как схватились за перила. Он всё-таки стащил их по двум-трём ступенькам; от ужаса, охватившего их при мысли, что черти так близко от них, они выпустили его, и он, точно снежная лавина, свергающаяся с горы, громадными прыжками слетел с лестницы, вбежал в кухню и нашёл здесь одну Катлину. Бледная и истомлённая, она лежала здесь в предрассветных сумерках и приговаривала: «Гансик, зачем ты меня покинул? Я же не виновата, что Неле злая».
   Уленшпигель не стал слушать, бросился к чулану и распахнул дверь, но, никого не найдя там, он побежал в огород и оттуда на улицу. Здесь он увидел только двух коней, мчащихся в облаке пыли. Уленшпигель кинулся было вслед за ними в погоню, но они летели, как полуденный ветер, мчащий сухие листья.
   В бешенстве и отчаянии он возвратился, скрежеща зубами:
   – Её изнасиловали. Её изнасиловали! – и злобно смотрел он на Неле, которая, содрогаясь, стояла подле Сооткин и Катлины и говорила:
   – Нет, Тиль, нет, голубчик, нет!
   При этих словах она смотрела ему в глаза так грустно и так прямо, что Уленшпигель почувствовал, что она говорит правду, и стал спрашивать:
   – Что это были за крики? Куда убежали эти люди? Отчего твоя рубашка вся разорвана? Почему расцарапаны у тебя лоб и щёки?
   – Слушай, – сказала она, – только не доведи нас до костра, Уленшпигель. Вот уже двадцать три дня, как у Катлины – спаси её господь от ада – завёлся дружок: чорт в чёрной одежде, в высоких сапогах со шпорами. Лицо его светится белым отблеском, точь-в-точь как бывает в жару летом над волнами морскими.
   – Гансик, дорогой мой, зачем ты ушёл? – вздохнула Катлина. – Неле злая.
   Неле рассказывала дальше:
   – Он подавал ей знак о своём появлении орлиным криком. Каждую субботу он приходит к матери на кухню. Она говорит, что поцелуи его холодны и тело – как снег. Он бьет её, когда она не всё делает, как он хочет. Один раз он принёс ей несколько флоринов, но все другие разы брал у неё.
   Во время этого рассказа Сооткин сложила руки и молилась за Катлину. Но та оживлённо говорила:
   – Не моё теперь тело, не мой рассудок: всё его. Гансик, радость моя, опять полетим на шабаш? Только Неле не хочет. Она злая, Неле.
   – На рассвете он уходил, – продолжала девушка, – а на следующий день мать рассказывала всякие невероятные вещи… Да не смотри же на меня такими злыми глазами, Уленшпигель! Вчера вечером она сказала мне, что один красивый барин в сером, по имени Гильберт, хочет взять меня в жёны и придёт в дом показаться мне. Я ответила, что никакого мужа мне не надо, ни красивого, ни урода. Но всё-таки мать принудила меня не спать и ждать их, потому что, когда дело касается её любовных дел, она рассудка не теряет. Мы уж почти разделись и собирались лечь; я дремала, сидя вон на том стуле, и, когда те вошли, я не сразу очнулась. Вдруг чувствую, что кто-то обнимает меня и целует в шею. При свете месяца вижу лицо, светящееся, как летом гребешки на волнах перед грозою, и я услышала тихий шопот: «Я – Гильберт, твой муж, будь моей, я сделаю тебя богатой». И лицо того, кто говорил, пахло как будто рыбой. Я оттолкнула его, он хотел взять меня силой, но я стала сильнее десятерых таких, как он. Он всё-таки разорвал на мне рубаху, исцарапал лицо и всё приговаривал: «Будь моей, я сделаю тебя богатой». – «Да, – ответила я, – как мою мать, у которой ты отбираешь последний грош». Он удвоил свои усилия, но ничего не мог со мной сделать. И так как он противный, как труп, то я так вцепилась ему пальцами в глаза, что он завизжал от боли; я вырвалась и убежала наверх к Сооткин.
   Катлина всё приговаривала:
   – Неле злая. Зачем он умчался, Гансик, дорогой мой?
   – Скверная мать, – сказала Сооткин, – где ты была, когда чуть не опозорили твою дочь?
   – Неле злая, – ответила Катлина, – я была с моим чёрным господином, когда серый дьявол прибежал к нам с кровью на лице и говорит: «Уйдём, приятель, в этом доме неладно. Здесь мужчины могут убить, и у женщин ножи на пальцах». Они побежали к своим лошадям и исчезли в тумане. Неле злая!
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [23] 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация