А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Легенда об Уленшпигеле" (страница 19)

   LXVII

   В это воскресенье в Брюгге был крестный ход в честь праздника крови господней. Клаас предложил жене и Неле пойти посмотреть: может быть, встретят Уленшпигеля. Сам он останется стеречь дом и будет ждать, не вернётся ли их богомолец.
   Женщины ушли. Клаас, оставшись один в Дамме, уселся на пороге. Городок точно вымер. Не слышно было ничего, кроме звонких ударов деревенского колокола, да из Брюгге временами доносились отрывочные звуки соборного перезвона, громовых залпов из фальконетов[98], шипения потешных огней.
   В раздумьи Клаас искал глазами сына, но перед ним не было ничего, кроме синего безоблачного небосклона, нескольких собак, лежащих с высунутым языком на припёке, воробьев, с чириканьем купающихся в песке, подкрадывающегося к ним кота и лучей солнца, ласково заглядывающих в окна домов и сверкающих на медных кастрюлях и оловянных кружках.
   Но среди всего этого ликования Клаас оставался печален и, ожидая сына, всё старался разглядеть его в сизой дымке лугового тумана или услышать его голос в весёлом шелесте листьев и радостном пении птиц. Вдруг на дороге из Мальдегема выросла высокая фигура человека; но это, очевидно, был не Уленшпигель. Человек шёл по опушке поля и, выдёргивая морковь, жадно ел её.
   «Здорово проголодался», – подумал Клаас.
   На мгновение он потерял его из виду. Потом он снова увидел его на углу Цаплиной улицы – и тогда узнал того посланца его брата Иоста, который привёз ему семьсот червонцев. Бросившись к нему навстречу, он встретил его словами:
   – Добро пожаловать.
   – Благословенны приемлющие бесприютных путников, – ответил тот.
   Снаружи на подоконнике рассыпаны были крошки хлеба, которые Сооткин бросала птицам. Зимой они прилетали сюда в поисках корма. Человек подобрал несколько крошек и жадно жевал их.
   – Ты голоден? – сказал Клаас.
   – Неделю тому назад меня обобрали грабители, – ответил тот, – с тех пор я питаюсь морковью с полей да корешками в лесу.
   – Самое время, стало быть, подкрепиться. Вот, – Клаас открыл шкаф, – вот миска гороха, яйца, колбаса, ветчина, гентские сосиски, холодная рыба. В погребе внизу дремлет лувенское вино, красное и светлое, – вроде бургонского, – ждёт только, чтоб стаканы наполнились. Затем – полено в печь, – слышишь, как шипят колбасы на сковородке? Это песнь доброй закуски!
   Клаас хлопотал, переворачивая колбасу и расспрашивая:
   – А сына моего Уленшпигеля ты нигде не встречал?
   – Нет, – отвечал тот.
   – А что ты знаешь о брате моём Иосте?
   И Клаас поставил на стол яичницу с жирной ветчиной, жареную колбасу, сыр, большие рюмки и красное лувенское вино, сверкавшее в бутылке.
   И он услышал в ответ:
   – Твоего брата четвертовали в Зиппенакене под Аахеном[99] за то, что он, как еретик, воевал с императором.
   Клаас почти потерял сознание. Дрожа всем телом от гнева, он повторял только:
   – О, проклятые палачи! Ах, Иост, бедный мой брат!
   Но тот сурово заявил:
   – Наши радости и горести не от мира сего, – и принялся за еду. Затем он продолжал:
   – Я был у твоего брата в темнице, куда пробрался, выдав себя за мужика из Нисвейлера, его родича. Я пришёл сюда потому, что он повелел мне: «Если ты не умрёшь, подобно мне, за правую веру, пойди к брату моему Клаасу; прикажи ему жить в мире господнем, отдаться делам благотворения, втайне учить сына вере христовой. Деньги, полученные им от меня, отобраны у бедного, невежественного народа; пусть употребит их на то, чтобы взрастить Тиля в познании господа и слова его».
   При этих словах посланец облобызал Клааса. А Клаас со стоном повторял:
   – Умер на колесе! Бедный мой брат!
   И он не мог прийти в себя от душевной боли. Однако видя, что гость хочет пить, он налил ему вина. Но сам он ел и пил без удовольствия.
   Сооткин и Неле пробыли в Брюгге целую неделю. Всё это время посланный Иоста прожил у Клааса.
   По ночам раздавались по всему дому вопли Катлины:
   – Огонь, огонь! Пробейте дыру! Душа рвется наружу!
   И Клаас шёл к ней, успокаивал её ласковыми словами и возвращался в свой домик.
   К вечеру седьмого дня гость ушёл и не хотел взять от Клааса больше двух червонцев на еду и приют в дороге.

   LXVIII

   Неле и Сооткин возвратились из Брюгге. Как-то утром Клаас, усевшись в кухне на полу, как сидят портные, пришивал пуговицы к старым штанам. Подле него Неле науськивала Титуса на аиста. Титус Бибулус Шнуффиус бешено лаял, прыгал к птице и отскакивал обратно. Аист, стоя на одной ноге, сосредоточенно и важно смотрел на собаку и, изогнув длинную шею, чистил клювом перышки на животе. В ответ на это миролюбие Титус Бибулус лаял ещё бешенее. Но вдруг эта музыка, как видно, надоела птице, и она, точно стрела, впилась клювом в спину собаки, которая обратилась с визгом «спасите!» в бегство.
   Клаас хохотал, Неле за ним, только Сооткин не отрывала глаз от улицы, – не покажется ли где Уленшпигель.
   Вдруг она сказала:
   – Идёт профос с четырьмя стражниками. Не к нам, конечно… Двое стали у нашего дома.
   Клаас поднял голову.
   – А двое обходят.
   Клаас встал.
   – Кого это они могут подстерегать на нашей улице?.. Господи Иисусе! Клаас, они идут к нам!
   Клаас выскочил из кухни в сад, Неле за ним. Он успел шепнуть ей:
   – Спрячь червонцы, они за печной вьюшкой.
   Неле поняла. Но, увидев, как он прыгнул через забор и как стражники схватили его за шиворот, и как он отбивался, она закричала:
   – Он невиновен, он невиновен! Не обижайте моего отца, не бейте Клааса. Уленшпигель, где ты? Ты бы убил их!
   И она бросилась на одного из стражников и вцепилась ему ногтями в лицо. Затем с криком: «Они убьют его!» – она бросилась на траву и стала кататься по ней, точно безумная.
   На шум прибежала Катлина; выпрямившись, точно окаменелая, она смотрела на то, что делалось перед ней, потом затрясла головой, твердя:
   – Огонь, огонь! Пробейте дыру! Душа рвется наружу!
   Сооткин смотрела в другую сторону и, ничего этого не видя, обратилась к двум другим стражникам, вошедшим в дом:
   – Что вы, господа, ищете в нашей бедной избёнке? Моего сына? Он далеко! Не угонитесь, ноги у вас коротки.
   И она была довольна, что так отделала их.
   В это мгновение донёсся до неё крик Неле. Бросившись в сад, Сооткин увидела, как муж её, схваченный стражниками, отбивался от них у забора.
   – Бей их! – кричала она. – Бей! Уленшпигель, где ты?
   И она рванулась мужу на помощь. Но один из стражников, схватив её, держал крепко, не без опасности для себя.
   Клаас дрался и отбивался так успешно, что вырвался бы из их рук, если бы на помощь к ним не прибежали те стражники, которые возились с Сооткин.
   Со связанными руками привели они его в кухню, где заливались слезами Сооткин и Неле.
   – Господин профос, – говорила Сооткин, – что же сделал мой бедный муж, что вы его так вяжете верёвками?
   – Он еретик, – отвечал один из стражников.
   – Еретик! – вскричала Сооткин. – Ты еретик? Врёт этот дьявол.
   – Милость господня да будет со мной, – отвечал Клаас.
   Они вышли. Неле и Сооткин с плачем шли следом, думая, что их поведут к судье. Собрались соседи и друзья. Узнав, что Клааса ведут связанным потому, что он заподозрен в ереси, они все страшно перепугались и, разбежавшись по домам, крепко заперли за собой все двери. Лишь несколько девочек набрались храбрости, чтобы приблизиться к Клаасу и спросить его:
   – Угольщик, куда ты идёшь связанный?
   – Милости господней предаю себя, детки, – отвечал Клаас.
   Его отвели в общинную тюрьму. Сооткин и Неле сели на её пороге. Но к вечеру Сооткин просила Неле пойти и посмотреть дома, не вернулся ли Уленшпигель.

   LXIX

   И вскоре по всем окрестным деревням разнеслась весть, что в Дамме бросили в тюрьму человека за ересь и что следствие ведёт инквизитор Тительман[100], каноник города Ренэ, прозванный «Неумолимым». В это время Уленшпигель проживал в Кулькерке у одной пригожей фермерши, вдовы, которая не отказывала ему ни в чём из того, что могла назвать своим достоянием. В ласке, довольстве и баловстве жил он так, пока гнусный соперник, общинный старшина, выследив его как-то утром, когда он возвращался из трактира, не набросился на него с дубиной. Чтобы охладить его ярость, Уленшпигель бросил его в лужу, откуда старшина выбрался с большим трудом, зелёный, как жаба, и мокрый, как губка.
   За этот проступок Уленшпигель должен был покинуть Кулькерке и из страха перед местью старшины с стремительной быстротой бежал по направлению к Дамме.
   Спускался свежий вечер. Уленшпигель бежал быстро: ему хотелось уже быть дома. Он представлял себе, как сидит и шьёт Неле, Сооткин готовит ужин, Клаас связывает дрова, Титус грызёт кость, а аист бьёт клювом хозяйку по животу, чтобы получить кусочек мякиша.
   – Куда спешишь? – спросил его встречный разносчик.
   – Домой в Дамме.
   – В Дамме не безопасно, – заметил пешеход, – там хватают реформатов.
   И пошёл дальше. Дойдя по дороге до трактира Roode-Schildt – «Красный щит», Уленшпигель зашёл выпить кружку пива.
   – Ты не сын ли Клаасов? – спросил трактирщик.
   – Да.
   – Так спеши домой: над отцом беда стряслась.
   Уленшпигель спросил было, в чём дело, но трактирщик ответил, что когда бы он ни узнал, всё будет слишком рано.
   И Уленшпигель побежал дальше.
   Он вбежал в город, и собаки, лежавшие у дверей, бросились на него, лая и хватая его за ноги. Женщины выбежали на шум и, крича все зараз, говорили:
   – Откуда ты теперь? Что с отцом? Где твоя мать? Она тоже в тюрьме? Ох, хоть бы дело не дошло до костра.
   Уленшпигель бежал ещё быстрее.
   И он увидел Неле, которая встретила его словами:
   – Тиль, не ходи домой. Там именем его величества стража устроила засаду.
   Тут Уленшпигель остановился и спросил:
   – Неле, это правда, что отец в тюрьме?
   – Да, правда, и Сооткин плачет, сидя на её пороге.
   Тут переполнилось скорбью сердце блудного сына, и он только сказал:
   – Я пойду к ним.
   – Нет, не делай этого; слушайся отца, который сказал мне, когда его схватили: «Спаси червонцы, они за печной вьюшкой». Вот ты и спаси их, потому что они – достояние матери, бедной Сооткин.
   Но Уленшпигель не слушал её и бросился к тюрьме, на пороге которой сидела Сооткин. С рыданиями обняла она его, и так они плакали вместе.
   Народ собрался вокруг них и стоял у тюрьмы. Тогда явились стражники и приказали Уленшпигелю и Сооткин сейчас же убраться отсюда.
   Мать с сыном пошли к дому Неле, который был рядом с их домом. Пред домом Клааса был поставлен один из ландскнехтов, которых вызвали из Брюгге, опасаясь беспорядков во время суда и расправы, ибо жители Дамме очень любили Клааса.
   Ландскнехт сидел на крыльце и тянул из бутылки водку. Высосав всё до дна, он швырнул фляжку, вытащил палаш и, развлекаясь, стал ковырять им мостовую.
   Сооткин плача вошла к Катлине.
   И Катлина кивнула головой и сказала:
   – Огонь, огонь! Пробейте дыру, душа хочет наружу.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 [19] 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация