А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Легенда об Уленшпигеле" (страница 13)

   XLVII

   Катлина всё ещё жила в Боргергауте и скиталась по окрестностям, приговаривая:
   – Гансик, муж мой, они зажгли огонь на моей голове; проделай дыру, чтобы душа моя могла вырваться наружу. Ах, она стучится там, и каждый удар – точно нож острый.
   И Неле ходила за матерью и, сидя подле неё, думала с тоской о своём друге Уленшпигеле.
   А Клаас в Дамме попрежнему собирал в вязанки хворост, продавал уголь и часто погружался в глубокую печаль, когда вспоминал о том, что Уленшпигель изгнан и долго-долго ещё не вернётся домой.
   Сооткин всё сидела у окна и смотрела, не покажется ли её сын.
   А он, находясь в это время в окрестностях Кёльна, вдруг решил, что им овладела склонность к садоводству.
   И поступил на службу к Яну де Цуурсмулю, который, будучи предводителем ландскнехтов, только посредством выкупа спасся как-то от виселицы и потому питал непобедимый ужас перед коноплёй, которая на фламандском наречии называлась тогда кеннип.
   Однажды Ян де Цуурсмуль, давая Уленшпигелю очередную работу, повёл его на своё поле, и здесь они увидели участок земли, весь поросший зелёной коноплёй.
   Ян де Цуурсмуль сказал Уленшпигелю:
   – Всякий раз, как увидишь это мерзостное растение, загадь его, ибо оно служит для колесований и виселиц.
   – Загажу непременно, – отвечал Уленшпигель.
   Однажды, когда Ян де Цуурсмуль сидел за столом с несколькими собутыльниками, повар приказал Уленшпигелю:
   – Сходи-ка в погреб и принеси зеннип (то есть горчицы).
   Уленшпигель по озорству якобы спутал зеннип и кеннип, нагадил в погребе в горшок с горчицей и, посмеиваясь, принёс к столу.
   – Чего смеёшься? – спросил Ян де Цуурсмуль. – Думаешь, наши носы из железа, что ли? Съешь этот зеннип, коли сам его приготовил.
   – Предпочёл бы жаркое с корицей, – ответил Уленшпигель.
   Ян де Цуурсмуль вскочил, чтобы отколотить его.
   – Кто-то нагадил в горшок с горчицей! – закричал он.
   – Хозяин, – ответил Уленшпигель, – разве вы забыли, как я шёл за вами к вашему полю, где растёт зеннип. Там, указав мне на коноплю, вы сказали: «Везде, где увидишь это растение, загадь его, ибо оно служит для колесования и виселицы». Я его и загадил, хозяин, загадил и опозорил: не бейте же меня за моё послушание.
   – Я сказал кеннип, а не зеннип, – закричал в бешенстве Ян де Цуурсмуль.
   – Хозяин, вы сказали зеннип, а не кеннип, – возразил Уленшпигель.
   Долго они препирались; Уленшпигель говорил тихо, Ян де Цуурсмуль кричал, как орёл, путая зеннип, кеннип, кемп, земп, точно моток кручёного шёлка.
   И собутыльники хохотали, точно черти, пожирающие котлеты из доминиканцев[69] и почки инквизиторов.
   Но Уленшпигель потерял службу у Яна де Цуурсмуля.

   XLVIII

   Неле всё тосковала о своей судьбе и о своей безумной матери.
   Уленшпигель служил в это время у портного, который всегда говорил ему:
   – Когда делаешь шов, шей плотно, чтоб ничего не было видно.
   Уленшпигель сел в бочку и принялся за шитьё.
   – Это ещё для чего? – вскричал портной.
   – Уж когда шьёшь, сидя в бочке, наверное, ничего не будет видно.
   – Садись-ка за стол и делай маленькие стежки, один подле другого, – понял теперь? И сделаешь из этого сукна «волка».
   «Волком» в тех местах назывался крестьянский кафтан.
   Уленшпигель взял сукно, разрезал его на куски и сделал из них чучело волка.
   Увидев это, портной закричал:
   – Что ты тут, чорт тебя дери, наделал?
   – Волка сделал, – ответил Уленшпигель.
   – Каналья! Я приказал, правда, тебе сделать волка, но ведь ты отлично знаешь, что волк – это крестьянский кафтан.
   Спустя некоторое время хозяин приказывает ему:
   – Перед сном, парень, подкинь-ка рукава к этой куртке.
   Уленшпигель повесил куртку на гвоздь и целую ночь бросал в неё рукавами.
   На шум пришёл, наконец, портной:
   – Негодяй, что ты за новые шутки тут выкидываешь?
   – Какие же шутки. Подкидываю рукава, как вы приказали, – да они всё не пристают к куртке.
   – В этом нет ничего удивительного, и потому убирайся сейчас из моего дома. Посмотрим, будет ли тебе лучше на улице.

   XLIX

   Время от времени Неле, поручив Катлину присмотру добрых соседей, сама уходила далеко-далеко: до Антверпена. Она бродила по берегам Шельды и всё искала на барках и по пыльным дорогам, не встретит ли где своего милого друга, Уленшпигеля.
   А тот как-то в Гамбурге на рынке среди купцов увидел несколько старых евреев, которые промышляли тем, что давали деньги в рост и торговали старьём.
   Уленшпигель тоже захотел заняться торговлей: увидев на земле куски лошадиного навоза, собрал, отнёс на свою квартиру – он ютился в закоулках городского вала – и высушил. Потом он купил шёлка, красного и зелёного, сшил из него мешочки, насыпал навоза, завязал ленточкой – точно они наполнены мускусом.
   Сколотив из нескольких дощечек лоток, он подвесил его старой бечёвкой на шее, сложил туда товар и вышел на рынок продавать душистые подушечки. Вечером он освещал свой товар свечкой, прикреплённой посреди лотка.
   На вопрос, чем он торгует, он таинственно ответил:
   – Скажу вам, только потихоньку.
   – Ну? – спрашивали покупатели.
   – Это гадальные зёрна, – по ним узнают будущее, они доставлены во Фландрию прямо из Аравии, где их изготовляет великий искусник Абдул-Медил, потомок великого Магомета.
   Собрались покупатели и говорили:
   – Это турок.
   – Нет, это фламандский богомолец, – не слышите разве по его выговору?
   Подходили оборванцы к Уленшпигелю и говорили:
   – Дай нам этих гадальных зёрен.
   – По флорину штука, – отвечал Уленшпигель.
   И беднота, грязная и ободранная, печально расходилась со словами:
   – Только богатым житьё на этом свете.
   Слух о гадальных зёрнах распространился по всему рынку. И обыватели говорили друг другу:
   – Тут явился один фламандец с гадальными зёрнами, освящёнными в Иерусалиме на гробе Христа-спасителя. Но, говорят, он их не продаёт.
   И люди собирались вокруг Уленшпигеля и просили его продать им гадальные зёрна.
   Но он хотел поднять на них цену и отвечал, что они не созрели, и всё посматривал на двух богатых евреев, ходивших по рынку.
   – Я хотел бы знать, – спросил у него один купец, – что будет с моим кораблём, который теперь в море?
   – Он подымется до небес, если волны будут достаточно высоки, – отвечал Уленшпигель.
   Другой, указав на свою хорошенькую дочку, которая при этом покрылась румянцем, спросил:
   – Она, конечно, найдёт своё счастье?
   – Всякий находит своё счастье там, где прикажет его природа, – ответил Уленшпигель, ибо он видел, что девушка сунула ключ какому-то молодому человеку.
   Последний, сияя самодовольством, подошёл к Уленшпигелю:
   – Господин купец, позвольте и мне один волшебный мешочек; я хочу узнать, один ли я буду спать эту ночь.
   – Говорится так, – отвечал Уленшпигель: – кто сеет рожь соблазна, пожнёт плевелы рогоношения.
   Молодой человек вскипел:
   – На кого ты намекаешь?
   – Зёрна говорят, что ты будешь счастлив в браке и жена не украсит тебя шлемом Вулкана. Знаешь это украшение?
   И Уленшпигель продолжал в тоне проповедника:
   – Женщина, дающая до брака задаток, всем раздаёт потом свой товар даром.
   Девушка, желая выказать свою предусмотрительность, спросила:
   – И всё это видно в волшебных зёрнах?
   – Там виден и ключ, – шепнул Уленшпигель ей на ухо.
   Но молодой человек уже скрылся с ключом.
   Вдруг Уленшпигель увидел, как воришка схватил со стойки длинную колбасу и спрятал её себе под плащ. Колбасник не заметил, и вор, очень довольный собой, подошёл к Уленшпигелю с вопросом:
   – Что ты продаёшь тут, каркающий пророк?
   – Мешочки, которые скажут тебе, что тебя повесят за чрезмерную любовь к колбасе, – ответил Уленшпигель.
   Вор бросился бежать, а колбасник кричал:
   – Ловите вора!
   Но было уже поздно.
   Всё это время богатые евреи внимательно слушали разговоры Уленшпигеля и, наконец, подошли:
   – Что ты продаёшь, фламандец?
   – Волшебные мешочки.
   – А в чём их волшебство?
   – Они предсказывают будущее, если пососать их.
   Евреи пошептались между собой, и старший сказал:
   – Ну, так посмотрим в мешочек, когда придёт наш мессия; это будет великим для нас утешением. Купим одну штуку. А что ты хочешь за мешочек?
   – Пятьдесят флоринов, – отвечал Уленшпигель. – Если это для вас дорого, проваливайте. Кто не купил поля, тому и навоз ни к чему.
   Видя по Уленшпигелю, что он не уступит, они уплатили ему, взяли один мешочек и побежали в свой квартал, где вокруг них собралась целая толпа евреев; те уж услышали, что один из двух стариков купил мешочек, предсказывающий день и час прихода мессии.
   Всем хотелось бесплатно пососать мешочек. Но старик, по имени Иегу, купивший мешочек, объявил, что сам хочет пососать.
   – Дети Израиля! – возгласил он, держа мешочек в руке. – Христиане издеваются над нами, гонят нас, преследуют позорными кличками. Филистимляне хотят пригнуть нас ниже земли. Они плюют нам в лицо, ибо бог ослабил тетиву наших луков. Долго ли, о бог Авраама, Исаака и Иакова, будет длиться это испытание, ниспосланное нам вместо блаженства, и скоро ли прольётся свет в эту тьму? Скоро ли снизойдёшь ты на землю, божественный мессия? Когда спрячутся христиане в пещеры и ямы из страха пред тобой и твоим грозным явлением в час, когда придёшь ты покарать их?
   И евреи кричали:
   – Приди, мессия! Соси, Иегу!
   Иегу пососал, выблевал и жалостно возопил:
   – Истинно вам говорю – это навоз, а фламандский богомолец – мошенник.
   Тут евреи набросились на мешочек, разорвали, увидели, что в нём лежит, и в ярости бросились на рынок ловить Уленшпигеля. Но он не ждал их.

   L

   Один обыватель в Дамме не мог уплатить Клаасу за уголь и потому оставил ему в залог своё лучшее добро: арбалет с двенадцатью отлично выстроганными стрелами, чтобы уж бить без промаха.
   В часы досуга Клаас постреливал; не один заяц был им загублен и обращен в жаркое за чрезмерное пристрастие к капусте.
   Клаас ел в таких случаях с жадностью, но Сооткин смотрела на безлюдную толпу и говорила:
   – Тиль, сын мой, вдыхаешь ли и ты запах подливы. Наверное, голодает где-нибудь. – И, погружённая в свои мысли, она готова была оставить для него вкусный кусочек.
   – Если он голоден, – отвечал Клаас, – сам виноват; пусть вернётся, будет есть, как мы.
   Клаас держал голубей. Кроме того, он любил щеглов, скворцов, коноплянок и прочих пискунов и визгунов, их щебетание и возню; и он охотно стрелял кобчиков и ястребов, истребляющих эту певчую братию.
   Однажды, когда он во дворе отмеривал уголь, вдруг прибежала Сооткин, показывая ему большую птицу, кружащуюся над голубятней.
   Клаас схватил арбалет со словами:
   – Ну, пусть теперь чорт спасёт господина ястреба.
   Он прицелился и следил за движениями птицы. Спускались сумерки, и Клаас мог различить в небе только тёмную точку. Наконец он выстрелил; во двор упал аист.
   Это очень смутило Клааса, а Сооткин была огорчена и кричала ему:
   – Злой человек, ты убил божью птицу.
   Она подняла аиста, увидела, что тот ранен только в крыло, смазала и перевязала его рану и сказала:
   – Милый аист, нехорошо, что ты, наш любимец, вздумал парить по поднебесью, точно ястреб, наш враг; так не одну стрелу выпустит народ в ложную цель. Болит у тебя крылышко, аист милый? Как терпеливо ты переносишь мои заботы. Видно, ты знаешь, что наши руки – руки друга.
   Оправившись, аист ел, что ему хотелось; особенно любил он рыбу, которую Клаас ловил для него в канале. И всякий раз, когда аист видел его возвращение, он широко разевал свой клюв.
   Аист бегал за Клаасом как собачонка, но ещё больше любил оставаться в кухне, грелся у огня и колотил Сооткин, хлопотавшую у печки, по животу, как бы спрашивая: «Нет ли чего для меня?»
   И было так забавно видеть, как важно расхаживает по домику на своих длинных ногах этот вестник счастья.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [13] 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация