А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "Как обуздать олигархов" (страница 18)

   СУМЕРКИ МОНАРХИИ

   Отметим, что бюрократизация хоть и укрепила некоторым образом самодержавие, но, конечно же, дала свой побочный эффект. Бюрократия не могла долгое время представлять собой реальный противовес аристократической олигархии. Она, по сути своей, есть институт сугубо исполнительный, призванный не столько властвовать, сколько выполнять распоряжения верховной власти (монарха, аристократии, «гражданского общества»). Отсюда и неизбежно более низкий уровень интеллекта и пассионарности, что само по себе вовсе не опасно для бюрократа, а, напротив, необходимо. Но когда бюрократ сам становится властью, то это ей весьма вредит. Власть начинает проигрывать, ибо ищет самых «легких» путей, которых на самом деле не бывает.
   Вот таким вот путем бюрократическая верхушка и посчитала капитализацию экономики при сохранении самодержавной власти. Вместо того, чтобы творчески развивать и укреплять монархический социализм, власть имущие понадеялись на инициативу частных хозяев (в том числе – иностранных капиталистов). В результате общество оказалось взорванным.
   Для капиталистов и связанных с ними групп строй казался недостаточно буржуазным. А для миллионов русских людей, воспитанных в артельно-общинном духе, он, напротив, выглядел недостаточно социалистическим. Вот почему против самодержавия (во многом уже искаженного бюрократией и банкократией) объединились самые разные силы – как либеральной, так и социалистической направленности. Можно со всей уверенностью сказать, что творцом Февральской революции был широкий фронт, в котором участвовали представители всех слоев и направлений. При этом широкого фронта консервативных сил так и не сложилось. К тому же консерваторы лишились важной силы, которая могла бы сохранить монархию во время февральской смуты.
   Таковой силой была гвардия, настроенная крайне монархически и находившаяся в конфронтации с демократическим Генштабом. Вначале XX века гвардейцы не были той вольницей, как сто лет назад. Усилиями русских царей гвардия превратилась в верную опору трона. И вот именно эту-то опору и кинули в самое пекло Первой мировой. Практически вся гвардия оказалась уничтоженной, что и облегчило задачу революции.
   Это выглядит настолько странным, что наводит многих конспирологов на мысли о заговоре. Монархист-эмигрант, полковник Ф. Винберг писал следующее: «…Гвардию считали одним из серьезнейших препятствий для осуществления подготовлявшейся революции: всем были известны ее испытанные верноподданнические чувства и крепкие полковые традиции… Принимались все меры для парализования этой силы, и в этих видах, в течение трех лет, Гвардию выставляли вперед на почетную, но обоюдоострую обязанность постоянного участия во всех боевых действиях… В самом начале войны совершена была ошибка, когда всю Гвардию отправили в поход, не оставив половины каждого полка для охраны столицы… Я не боюсь впасть в ошибку или крайность, утверждая, что где-то, кем-то определенно проводился тайный замысел возможно скорее изжить, испепелить настоящий, опасный состав старой Русской гвардии».
   Что же до «народной гвардии» царя – монархистов из «черной сотни», то они на момент революции окажутся расколотыми на несколько малочисленных и враждующих группировок. Никакой реальной силы эти люди уже не представляли, что, впрочем, не помешало Временному правительству вполне по-«демократически» запретить черносотенные организации и газеты сразу же после февральского переворота.
   Любопытно, что некоторые монархисты в октябре 17-го предпочли Ленина Керенскому. Так, газета «Гроза» (одна из немногих уцелевших черносотенных газет) писала: «Большевики одержали верх: слуга англичан и банкиров еврей Керенский, нагло захвативший звание верховного главнокомандующего и министра-председателя Русского Царства, метлой вышвырнут из Зимнего дворца, где опоганил своим присутствием покои Царя-Миротворца Александра III. Днем 25 октября большевики объединили вокруг себя все полки, отказавшиеся повиноваться правительству из жидов-банкиров, помещиков-предателей».
   Некоторые монархисты пошли на службу к большевикам. Член Союза русского народа, секретарь И. Щегловитова А. Колесов оказался единственным чиновником Министерства юстиции, который сразу и безоговорочно перешел на сторону советской власти. Правый публицист А. Москвич стал руководящим работником ТАСС и одним из ведущих журналистов газеты «Известия». А его коллега и единомышленник Е. Братин одно время служил заместителем председателя Харьковской ВЧК. Рядовые же члены СРН поддерживали новый режим в массовом порядке.
   Итак, против монархии действовали самые разные силы. В Думе к либерально-социалистической оппозиции присоединилась часть монархистов («прогрессивные националисты»). Кроме политических группировок, активно работали многообразные общественные движения, созданные либеральной буржуазией, – земско-городские союзы, военно-промышленные комитеты.
   В союз с буржуазией вступила и военная верхушка (некоторые историки даже говорят о масонской «Военной ложе»). Командующие фронтов во главе с начальником Штаба М. В. Алексеевым, как известно, во время февральских событий оказывали сильное давление на царя с требованием отречься от престола.
   Огромную роль в свержении монархии сыграло кооперативное движение, которое объединяло около половины самодеятельного населения страны. Историк А. В. Лубков пишет: «Кооперация представляла широкое поле деятельности для налаживания межфракционных и межпартийных контактов для всех противников самодержавного режима. Так, известный общественный деятель член кадетского ЦК князь Д. И. Шаховской, являвшийся председателем общества потребителей „Кооперация“ (к 1917 г. – самый крупный кооператив Европы), был постоянным инициатором всевозможных межпартийных объединений и действовал в этом направлении весьма активно. К сотрудничеству в обществе ему удалось привлечь представителей различных партий. Его заместителями по правлению являлись эсер А. В. Меркулов и большевик И. И. Скворцов-Степанов. Среди уполномоченных и членов совета общества заметную роль играли меньшевики В. О. и С. О. Цедербаум – братья, Ю. Мартова, П. Н. Колокольников, П. П. Маслов, A. M. Никитин, видный историк кадет А. А. Кизиветтер, а также Е. Д. Кускова и С. Н. Прокопович, влиятельные представители политического масонства России… Сам Д. И. Шаховской – видный масон в третьем поколении ставил знак равенства между масонством и кооперацией».
   К революционному движению примкнул и сектантский андеграунд. Один из видных большевиков – В. Д. Бонч-Бруевич – вспоминает, как он воздействовал на казаков из секты «Новый Израиль». Сам Бонч в свое время тщательно изучил сектантское движение с тем, чтобы поставить его на службу революции. И вот этот случай представился. В один из горячих февральских дней он принял делегацию кубанских казаков, которые находились в Петрограде и решили обратиться за советом к ученому человеку. Бонч-Бруевич обменялся с ними ритуальными приветствиями секты, после чего рекомендовал не препятствовать мятежу.
   Ситуацию усугубило то, что в 1917 году монархия лишилась поддержки высшего церковного руководства. И это при том, что никого из членов Святейшего Синода нельзя было обвинить в симпатиях к либерализму и конституции, не говоря уже о социалистических идеях. В ряду известнейших и твердых консерваторов стояли такие известные церковные деятели, как митрополит Владимир (Богоявленский), митрополит Антоний (Храповицкий), митрополит Макарий (Невский) и т. д. Монархический Союз русского народа активно поддержали 33 епископа РПЦ – среди них будущий патриарх Тихон (Белавин). Казалось бы, налицо не только лояльность, но и беззаветная преданность трону.
   И тем не менее события февраля 17-го показали нечто обратное. В самый разгар народных волнений, 26 февраля, состоялось последнее, при «старом режиме», заседание Св. Синода, на котором товарищ обер-прокурора Николай Жевахов предложил выпустить воззвание к населению. Оно должно было стать грозным предупреждением ко всем участникам революционных потрясений, влекущим серьезные церковные кары. На это первенствующий тогда член Синода митрополит Киевский Владимир (Богоявленский) ответил: «Это всегда так. Когда мы не нужны, тогда нас не замечают; а в момент опасности к нам первым обращаются за помощью». Предложение Жевахова не встретило поддержки и у других членов Синода (любопытно, что подобное обращение было-таки выпущено, но не православными, а католиками).
   В дальнейшем церковное начальство довольно легко смирилось с крушением многовековой монархии. Уже 17 марта Синод полностью одобрил решение князя Михаила поставить вопрос о судьбах русской государственности на усмотрение Учредительного собрания. А 26 июля высший орган церковного управления радостно приветствовал торжество «всеобщей свободы России», которое позже обернется страшными гонениями на Церковь.
   Как же объяснить подобное поведение, резко расходящееся с многолетними традициями верноподданного консерватизма? Возникает соблазн списать все на недовольство иерархов бюрократическим контролем, установившимся в синодальный период. Это вполне соответствует нынешним представлениям об истории Русской Церкви, которую принято представлять стороной преимущественно «страдательной», по крайней мере тогда, когда речь заходит о XVII–XX вв. Однако не все так просто.
   Никто, конечно же, не собирается отрицать факты, свидетельствующие о наличии бюрократического произвола в отношении Церкви. Но они вряд ли исчерпывают все содержание государственно-церковных отношений в Российской империи, всегда очень и очень неоднозначных. Так было и в начале прошлого века.
   Нарастающее недовольство Синода было вызвано рядом правительственных мероприятий. Во-первых, церковные «верхи» выражали обеспокоенность в связи с мерами правительства по обеспечению веротерпимости в империи. В 1903–1905 годах Николай II издал несколько манифестов и указов, призванных несколько ослабить государственное давление на неправославных и старообрядцев (венцом этой политики стал Указ о веротерпимости от 16 апреля 1905 года). Почему-то «верхам», а их мнение выразил первоприсутствующий член Синода митрополит Петербургский Антоний (Вадковский) в особом письме. Комитету министров показалось, что такая политика правительства поставит инославных и «раскольников» в более выгодное положение. В том же письме он изъявил желание освободить Церковь от жесткой государственной опеки. И, что очень показательно, почти в то же самое время Синод принял особые «Правила», ставившие все церковные общества и кружки в строжайшую административную зависимость от епископата (епископ мог распустить любое из подобных сообществ).
   Во-вторых, в 1916 году в обер-прокуратуре созрел план переустройства церковного управления. Планировалось провести довольно радикальную его децентрализацию, предусматривающую сокращение территориальных размеров епархий. Целью такого сокращения объявлялась необходимость приближения архипастырей к самой пастве. Кроме того, оберпрокуратура намечала избавить епископат от груза административно-хозяйственных забот и переориентировать его на решение задач, связанных с духовным руководством. Понятно, что такие замыслы были встречены бюрократическими кругами Церкви без всякого восторга.
   И, наконец, в-третьих, правительство по распоряжению императора приостановило работу Предсоборного присутствия, ставящего своей целью созыв Поместного собора (точнее сказать, работа по его созыву ограничилась деятельностью специализированных отделов). В известном смысле, это мероприятие может быть охарактеризовано как бюрократическое вмешательство в церковную жизнь, однако и здесь есть свои тонкости.
   Было совершенно очевидно – синодальное руководство считает главной целью грядущего Собора восстановление в России патриаршества. И многим казалось, что тем самым Церковь не столько обретет духовную независимость от светских властей, сколько нарушит принцип соборности в деле организации церковной жизни. Синодальную бюрократию обвиняли в попытке отдалиться от государства и создать нечто вроде отдельной административно-хозяйственной корпорации, управляемой строго централизованно и на монархических началах. Такого мнения держался, например, о. Павел Флоренский, бывший, кстати, убежденным противником восстановления патриаршества. В 1916 году он писал следующее: «…Западный соблазн, давно уже стучавшийся в Золотые ворота, в последнее время, не делая даже особых усилий, молчаливо принят и подразумевательно исповедуется Церковью русской. Здесь имеется в виду мысль о канонической якобы необходимости монархической духовной власти Церкви Православной, тогда как власть светская может и, пожалуй, даже должна быть коллективной. Иначе говоря, в церковных кругах, считающих себя… столпами канонической корректности, с некоторых пор… стала культивироваться мысль о безусловной необходимости неограниченной церковной власти и склонность к светской власти, так или иначе коллективной…»
   Последнее утверждение в высшей степени характерно. По всему выходило, что Синод в феврале 1917 года выбирал из «двух зол», как ему казалось, наименьшее. Крушение монархии не устраивало высших иерархов в политическом отношении, но оно было вполне приемлемо в плане корпоративном. Надо сказать, что окружение императора осознавало некоторую враждебность к нему консервативного, в общем-то, церковного руководства еще до самого Февраля. Так, императрица Александра Федоровна характеризовала церковно-государственные отношения следующим образом: «Церковь и государство точно враги стоят друг против друга; линии церковной и государственной жизни разошлись в разные стороны…»
   Как видим, монархию поразил страшный кризис, корни которого уходили в глубь истории. И совершенно наивными являются утверждения о «бездарном» царе, который погубил империю. Ее погубил капитализм, медленно, но верно подтачивающий устои и опирающийся на западное влияние. И этому влиянию подверглись даже консервативные верхи – аристократия (вспомним «Объединенное дворянство») и высшее духовенство.
   Что и говорить, империя столкнулась с мощнейшим натиском, в котором участвовали самые разные люди – от националистов до большевиков и от кооператоров до сектантов. Это, безусловно, свидетельствовало о страшном кризисе системы. И он вызревал на протяжении многих десятилетий.
   Кстати, было бы весьма неверным говорить о том, что царское правительство только и делало, что «зевало». К революции все-таки готовились. Историк B. C. Дякин отмечает: «Протопопов (министр МВД. – А. Е.) с января 1917 г. начал усиливать полицию в Петрограде. Разрабатывался план совместных действий полиции и войск на случай „беспорядков, переходящих в бунт“. Были и некоторые „подвижки“ в думской политике. Продовольственная политика властей (введение в ноябре-декабре 1916 г. обязательных поставок хлеба) расколола думскую оппозицию и ввела ее в состояние тяжелого кризиса». Но было уже слишком поздно.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [18] 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация