А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "На скамейке возле Нотр-Дам" (страница 9)

   И Лена поспешила за ней, найдя, что в такой толпе ей действительно стоит держаться поблизости от своей тетки.
* * *
   Я же в это самое время размышляла, как мне провести день. Ничего конкретного в голову не приходило, я подремала, а потом встала и подобрала валявшиеся после Ленкиного ухода вещи. Потом в ванной комнате над раковиной я тщательно перемыла все чашки из-под кофе. Затем навела порядок на тумбочке, где у нас с Ленкой находилось немудреное хозяйство: чай, сахар, чашки да привезенная из Москвы на всякий случай пачка печенья. И как я ни тянула время, до завтрака, прилагавшегося к проживанию в номере, все равно оставалось еще пятнадцать минут. Тогда я подошла к зеркалу, висевшему в крошечной прихожей, и близко, почти вплотную придвинув к нему лицо, уставилась на себя. Я разглядывала себя тщательно, сантиметр за сантиметром, сверху вниз и с одного бока до другого, несколько раз меняя направление взгляда. Мне не нравилось в собственном лице ничего, ни одной детали, рассмотренной ни по отдельности, ни вместе взятыми. Мне не нравились мои глаза, брови, уши, волосы, не говоря уже отдельно о носе, губах и подбородке. Щеки с разных ракурсов казались мне то слишком толстыми, то не в меру выдающимися. Брови слишком густыми, а ресницы, наоборот, слишком тонкими. Глаза мои были невыразительными, а за описание их цвета не взялся бы самый продвинутый литератор: на их тусклом, неопределенном фоне без всякой системы мельтешили дурацкие черточки и загогулины. Губы были не слишком тонкие и не толстые. Они не придавали мне ни очарования, ни злости. В них не было никакого характерного изгиба – ни следа характера, каприза или глупости, которые придают женскому лицу очарование. Ни одного намека на силу воли, решительность или еще на что-нибудь такое, что внешне отличает одного человека от другого, в моем лице не было заметно. Я убедилась, что я была никакая. Но что показалось мне еще более страшным, вместе с этим «никаким» моя кожа уже стала утрачивать и присущую молодости упругость. Я поднесла руку и потрогала свой подбородок. Он показался мне обвислым и мягким. Чтобы рассмотреть лучше свою кожу, я почти прилипла к зеркалу. И вдруг увидела целиком расплывшееся отражение своего лица: на меня из зеркала опять, не мигая, смотрела мудрая черепаха. Она была внимательная и старая. Я ужаснулась, отпрянув, но тут простая мысль остановила меня.
   Ну и чего же в таком случае я хочу? Я еще должна радоваться тому, что имею. Как я вообще могла рассчитывать на то, чтобы стать чьей-то женой? Оказывается, я не так уж бедна – у меня, во всяком случае, была моя поездка в Париж, и уж ее-то никто у меня не отнимет. Я вспомнила чувство, которое возникло во мне, когда я впервые услышала от Ленки предложение поехать вместе с ней. Я вспомнила туманное видение острова Святого Людовика, течение Сены и контрфорсы собора Богоматери. И я решила: сегодняшний день принадлежит целиком этому месту. Я пойду туда, я найду эту самую скамейку, я буду есть мороженое, пить кока-колу, я буду думать о НЕМ, вспоминать только хорошее, и я подарю ему жизнь в моих мыслях. У нас с ним снова будет целый день жизни. Я решу проблему утраченного времени. Мы познаем жизнь через ощущения. Я буду ощущать его присутствие через воспоминания. Один день жизни в воспоминаниях – много это или мало? Я душу бы заложила, чтобы он целый день думал обо мне! И приняв это решение, я успокоилась. Мне стало легче. Я отошла от зеркала, умылась очень горячей водой, растерла полотенцем лицо и в почти хорошем расположении духа отправилась на первый этаж гостиницы завтракать.

   Пригород Парижа, где проводился международный авиасалон, был переполнен. Чем меньше оставалось времени до начала полетов, тем больше людей все прибывали и прибывали на поездах пригородного сообщения, на машинах, мотоциклах и велосипедах. Лена подумала, что сами люди очень отличаются от тех, которых она видела на МАКСе. Там сплошь были деловые лица. Здесь толпа радовалась жизни. Дела оставались где-то за кадром. Сам воздух, прозрачный и свежий, казалось, источал благоуханье моря. Лена отчетливо чувствовала запах водорослей и соли, хотя знала, что море отсюда вовсе не близко. Это ветер нес этот запах.
   Недалеко от станции в условленном месте их действительно ожидал Серж Валли. Лена сразу узнала его в невысоком загорелом человеке, стоящем по-военному ровно рядом с темно-синим автомобилем с открытым верхом. На ветровом стекле этого кабриолета был прикреплен специальный пропуск. Мари шла рядом с ней спокойно и скромно, но, когда после знакомства с Сержем Мари свободно стала говорить с ним на его родном языке, Лена поняла, что ей лучше молчать.
   Валли, как истинный француз, был галантен с ними обеими. Он заботливо усадил их на заднее сиденье своей машины, сам занял место водителя, и они помчались. Приятно было ехать с ним через все запрещенные места, кордоны и заграждения, туда, куда нельзя было проезжать другим машинам! Благодаря спецпропуску их беспрепятственно пропустили и на сам аэродром. Солнце уже поднялось высоко. Веял теплый ветер. Мари повязала голову голубой косынкой, надела солнечные очки. Лена сидела рядом с ней, как пришпиленная.
   Обогнув летное поле, Серж подвез обеих дам к трибуне для гостей, указал их места и стал прощаться.
   – Я оставляю вас до конца полетов. Хоть я сегодня и не летаю, работают мои друзья – я должен быть с ними. – Он неопределенно махнул рукой в даль летного поля.
   – Мы еще увидимся? – вежливо спросила Мари, подавая ему руку на прощание.
   – Конечно, мадам.
   – Тогда я не говорю «до свидания». – Мари казалась Лене дамой высшего света. Рядом с ней Серж Валли был вполне гармоничен. Лена с досадой подумала, что это она оказалась здесь сбоку припеку, хотя благодаря Валерию должна бы играть главную роль. Лена и не подозревала, что со стороны, в моей черной куртке и пестрой косынке на пушистых волосах, она производит впечатление миндального деревца, еще только готовящегося расцвести: нежная молодость дорого стоит. Валли повернулся и прямо посмотрел Лене в глаза.
   – Мадемуазель, я хорошо помню, как мы познакомились с вами в Москве. – Лена смутилась.
   – Какая красивая у вас машина! – Про машину она сказала потому, что не знала, что вообще сказать, хотя машина в самом деле была очень красивая.
   – Это машина моей жены, моя – гораздо меньше, – ответил Валли. – Я снимаю квартиру в Париже, а жена с детьми живут постоянно в Блуа, это на Луаре. – И, улыбнувшись, добавил: – В Париже проще иметь маленькую машину.
   – Вы в Париже работаете?
   – Учусь. В Сан-Сир. Это военная академия. Раз в неделю приезжаю домой, – он улыбнулся, видимо, вспомнив о доме. – Катрин сама предложила мне взять ее машину, чтобы вас встретить.
   – Передайте ей привет от нас! – сказала Мари. Лена же промолчала.
   – До встречи! – улыбнулся он еще раз, и Лена повторила за ним, как эхо: «До встречи…»
   Когда он ушел, Лена переспросила Мари:
   – Что он сказал насчет машины?
   Мари в это время протирала платочком стекла театрального бинокля.
   – Он сказал, что это машина его жены. А что?
   – Ничего, – ответила Лена. – Вполне естественно, что у человека есть жена, а у жены – отличная машина. Можно только порадоваться за их семью. – Она не захотела продолжать разговор и отвернулась, глядя в толпу. – Сейчас начнется!
   – Волнуешься за Валерия? – Мари коснулась ее руки. Лене почему-то стал неприятен ее жест.
   – Естественно.
   – По-моему, твой жених стоит того, чтобы за него волноваться. – Мари поднесла к глазам бинокль и приготовилась смотреть шоу. Лена искоса взглянула на тетку. В своей светло-голубой шелковой косынке, развевающейся на ветру, в темных очках, с биноклем, Мари была похожа на красивую актрису из какого-то зарубежного детектива. Лена критически подумала про свои джинсы и кожаную курточку с чужого плеча. Ей вдруг сделалось очень и очень грустно среди беспредельной толпы, солнца и светлого неба. Вдруг откуда-то сверху полилась бравурная музыка, и женщина-диктор мурлыкающим голосом сделала объявление. Раздался рев. Полеты начались.
* * *
   В это время я в гостинице за завтраком наслаждалась тающими во рту круассанами и горячим кофе, который заботливо подливала мне толстущая негритянка в белом переднике – как я поняла, одновременно и буфетчица и кастелянша. За соседним столиком с аппетитом поедали йогурты и вареные яйца два толстых немца. Третий в их компании – по моим понятиям, совершенно на немца не похожий – меланхоличного вида брюнет в их оживленном разговоре участия не принимал и с грустным видом пил один чай.
   Худеет, что ли? Я вспомнила, как худела сама, и понимающе на него посмотрела. Он сначала ответил мне недоумевающим взгдядом, даже оглянулся – ему ли действительно адресована моя улыбка, и, убедившись, что за соседними столиками не было никого, кто еще мог бы привлечь мое внимание, заулыбался мне в ответ. Я доела круассан и раздумывала, не взять ли еще булочку. Негритянка вновь подплыла с фаянсовым кофейником.
   Чтобы в Париже я отказывала себе в еде? Хватит, в Москве наголодалась. Я милостиво ей кивнула. Моя чашка наполнилась в третий раз. Круглая булочка на вкус была чуть солоновата, но это оказалось очень вкусно. Я разрезала ее вдоль и намазала маслом. С хрустом откусила сразу половину. Сбоку от меня раздался шум. Это тучные немцы, вставая, отодвигали стулья. Я взглянула в их сторону с набитым ртом. Третий в немецкой компании, извиняясь, мне улыбнулся – мол, прошу прощения за причиненные неудобства.
   – Ты идешь, Михаэль? – загремел баритоном один из толстяков, тот, что сидел спиной ко мне. Я не понимала по-немецки, но интонация, действия и имя стали мне понятны.
   – Идите, я скоро приду. – Михаэль посмотрел на меня, и я догадалась, что он ответил. Мне стало неудобно. Не поднимая глаз, я стала допивать свой кофе, торопясь уйти (третья чашка все-таки оказалась лишней), и вдруг услышала по-русски:
   – Можно мне присесть?
   Не знаю, что удивило меня больше: родной язык или то, что кто-то захотел присесть рядом со мной. Я оторопела и поперхнулась. Очевидно, Михаэль расценил это как знак согласия и, осторожно придвинув стул, сел. Я так растерялась, что булочка с маслом утратила для меня всякий вкус. Я осторожно положила ее, недоеденную, на тарелку. Негритянка с кофейником проплыла мимо моего столика, посмотрела на меня, но больше не остановилась. Я проводила ее взглядом. Михаэль молчал.
   Я выразительно кивнула ему на негритянку.
   – Ну да, сколько же можно кофе наливать? Вдруг посетительница лопнет?
   Он вскинулся:
   – Вы хотите еще кофе? Я сейчас ей скажу.
   Я, протестуя, подняла в ответ обе верхние конечности.
   – Ни в коем случае. Иначе я действительно лопну. – Видно, Париж все-таки здорово действовал на меня на ментальном уровне. Иначе с чего бы вдруг я, дама уже предбальзаковского возраста, вдруг изо всех сил надула обе щеки и со всего маху хлопнула ладонями по ним, как по воздушному шару. Звук раздался, я вам скажу, еще тот. Все, кто в этот момент завтракали вокруг нас, человек семь или восемь англичан, дружно повернули в мою сторону головы. Михаэль оторопел и вдруг прыснул со смеха.
   – Я еще и не то умею, – с мрачным видом добавила я. – Хотите боевой клич индейцев? – И я в полной готовности продемонстрировать навыки, приобретенные в последние предперестроечные годы в пионерском лагере, открыла рот, вытянула губы трубочкой и уже поднесла к ним руку, собираясь быстро-быстро сложенными пальцами прошлепать по самому их краю.
   – Хочу, но только не здесь! – Мы вышли из ресторана в холл, потом на улицу, и уже там, возле входной двери в отель Михаэль вдруг сам открыл точно так же рот и захлопал по своим губам, как только что собиралась сделать я. «У-у-у-уу!» – звук получился дребезжащий, не громкий. У меня бы получилось лучше. Но, впрочем, если в нем и недоставало силы, то техника была соблюдена полностью.
   – В лагере научились? – спросила я.
   – Да, – он посмотрел на меня, улыбаясь. – В пионерском.
   – Под Москвой, – уточнила я.
   – Под Москвой. – В его глазах читался вопрос.
   – Год будем уточнять? – Я пыталась вспомнить лица десятилетних мальчишек, которые бегали за мной по территории моего лагеря, – и не могла вспомнить ни одного. Все они для меня теперешней слились в одно разгоряченное, грязное, с бешеными глазами лицо.
   – Можно уточнить, – он не собирался сдаваться.
   – А какой смысл? – я вдруг опомнилась. Зачем я стою здесь с этим человеком? – Ведь если даже вдруг выяснится, что по какому-то странному совпадению мы с вами отдыхали в одном и том же лагере, в один и тот же год и (подумать только!) в одну смену, то все равно я не смогу вспомнить вас, а вы меня. Удачного вам дня. – Я повернулась и вошла назад в отель. Там служащие за стойкой оформляли шумное семейство прибывших итальянцев, а из буфетной комнаты слышалось звяканье посуды – негритянка убирала со столов и заменяла после завтрака бумажные скатерти. Краем глаза я все-таки взглянула в широкое окно. Михаэль стоял, задумчиво подпинывая ногой маленький камушек. Мне почему-то стало жаль его оставлять. Не убудет же меня, если я все-таки спрошу его, в каком он был лагере…
   В этот момент широко раскрылись двери лифта, и из него с шумом выкатились оба толстеньких немца и прокатились через холл наружу.
   – А-а-а! Вот он где! Мы его ждем в номере, а он, оказывается, уже вышел! – Обе немецкие колбаски подкатились к Михаэлю и, обняв его с двух сторон за плечи, поволокли назад в холл. Я посмотрела на всю эту картину и, пожав плечами, пошла к лифту.
   – А можно все-таки узнать, как вас зовут? – Михаэль остановил своих дядек, как я потом узнала, две толстые колбаски были его родственниками со стороны матери, и быстро подошел ко мне.
   – Таня, – сказала я и протянула руку.
   – Миша. – Он слегка пожал мои пальцы. – Вы здесь надолго?
   Я мысленно сосчитала оставшиеся дни и ужаснулась. Оказывается, я в Париже уже третий день.
   – До воскресенья, – сказала я и вошла в лифт. Он отошел к своим дядькам, и двери лифта плавно закрылись за мной.
* * *
   Полеты открывал уже знакомый Лене французский самолет «Мираж». Она заглянула в программу. Пилотировал его летчик с какой-то трудно читаемой фамилией. То ли дело фамилия Валли. Пять букв одинаково пишутся на всех языках. Правда, немного кажется не французской эта фамилия. Но Лена не особенный знаток. Она вздохнула и запрокинула голову в небо. Как бойкий фокстерьер, «Мираж» вырвался с взлетно-посадочной полосы на свободу. Очень быстро набрав высоту, он завертелся вокруг своей оси, молниеносно снижаясь: «бочки» следовали непрерывной спиралью. Казалось, сейчас он неминуемо врежется в землю. Толпа зрителей ахнула, сердце Лены ушло в пятки, но самолет, резво вывернувшись из последнего вращательного движения над самым полем, под аплодисменты зрителей резко ушел вверх и исчез за небольшим лесом. Через мгновение он уже развернулся и на очень высокой скорости, силясь догнать звук собственного двигателя, стал делать петли с переворотами, будто заходя в атаку и справа, и слева. Восторженные зрители бешено аплодировали. Лена мельком взглянула на Мари. Та что было силы отбивала ладони.
   «Ишь, как хлопает потенциальному противнику», – почему-то с неприязнью подумала Лена и опустила свои руки.
   Четыре минуты полета, заявленные в программе, окончились мгновенно. «Мираж», будто сам неудовлетворенный такой до смешного малой продолжительностью полета, рассерженно ворча, улетел за горизонт. С трибуны Лене были видны его фюзеляж и хвост, молнией мелькнувшие при посадке.
   Потом в небе появился темно-серый, как все американские самолеты, истребительный бомбардировщик «F-15Е», но до него Лене уже не было никакого дела. До полета Валерия оставалось совсем не так много времени, и у нее стали от волнения холодеть руки и ноги, несмотря на то, что день выдался очень теплым для осени. После американца в небе еще резвилась всякая пузатая мелочь, а Лену уже прошибал такой озноб, будто на нее напала внезапная лихорадка.
   Потом распорядитель полетов будто заторопился. Очередной самолет еще съезжал на боковую полосу, а из динамиков уже неслись строгие слова, звучащие, как мурлыканье. У французского диктора оказался мягкий парижский выговор.
   – В небе самолет «С-27», пилотируемый летчиком первого класса Валерием… – И Лена услышала фамилию, которая в скором времени должна была стать и ее собственной. Она чуть не заплакала, оттого что оказалась соединена с самолетом, взлетающим сейчас в вихре страшного рева, странной и непрерывной связью. Ее душа раздвоилась и была одновременно и душой Лены, обычной московской девушки, стоящей в толпе и наблюдающей за небом, и душой самолета – умной машины, устройства которой она совершенно не знала, но будто знала душу самолета – сильную и отважную. И Лене казалось, что это она сама сейчас, одетая в металл, несется по взлетно-посадочной полосе. И это вовсе не Валерий, а она своими чувствами, своей энергией управляет серебристым металлическим телом, этими чуткими крыльями, этими шасси, работающими благодаря одной только ее мысли. В первый раз Лена чувствовала такое странное единение своей души со всем миром – и с самолетом, и с окружающими ее людьми, и даже с самой Землей – вне стран и континентов, на которой в этот момент, казалось, не было разногласий и противоречий, а были лишь леса, поля да небо в облаках. И она неслась в этом небе – невесомо и сильно, как одно из многих космических тел. Она бы даже предпочла, чтобы Валерий сейчас находился не там, внутри взлетающего самолета, а был рядом с ней, стоял на трибуне, как самый простой человек. Хотя ей было бы даже жалко делить свои ощущения с кем-то третьим, пускай этот третий и был на самом деле самым главным участником полета.
   Самолет взлетел и улетел за горизонт для разворота. Звук, как она уже к этому привыкла, вначале тоже исчез вслед за ним, а потом вернулся, но с некоторым отставанием. Это казалось странным, что раньше звука она увидела самолет, и он выглядел неправдоподобно большим – так близко он пролетал. На малой высоте и с предельно малой для такой машины скоростью (диктор сообщил – сто шестьдесят километров в час, скорость автомобиля), под 45 градусов к поверхности земли, «СУ» не пролетел, а прошаркал над летным полем, напоминая старенького Змея Горыныча, собирающегося на пенсию. Над центром поля Горыныч развлек толпу тем, что выпустил из-под кромки крыльев красные дымовые шашки, что еще больше усилило сходство, а потом, при полном молчании зрителей, на секунду завис неподвижно, будто раздумывая, что ему следует дальше делать и что показать, и вдруг со страшной скоростью взмыл в небо, и у людей, в том числе и у Лены, захватило дух и сами собой запрокинулись головы. Из-за облаков наконец вырвался страшный рев, и с огромной высоты самолет-Горыныч стал плеваться вниз в толпу красными столбами огня и дыма, пряча в них самого себя. Но огонь этот был, конечно, не настоящий, и вскоре его красные следы разлетелись по ветру. И самолет показался снова, и все увидели отчетливо, что он теперь парит высоко в небе, безраздельно гордый и одинокий.
   «И я должна буду всю свою жизнь прожить с этим человеком», – вдруг подумала Лена о Валерии.
   Тут истребитель ринулся вниз, сделав заодно несколько «бочек»-переворотов, и по сравнению с ними «бочки», только что выполненные «Миражом», показались переворотиками пластмассовой игрушки, и вдруг опять самолет взмыл над полем. Теперь он выполнил пару-тройку «мертвых петель» и вдруг неожиданно завис неподвижно, остановив свой корпус в полнейшей тишине. Под высоким углом к земле и небу он балансировал плоскостями в восходящих потоках воздуха и стоял на месте. Всем показалось, что он застыл и вот сейчас упадет. В толпе вокруг Лены зашелестело название этой фигуры по-русски: «Кобра! Кобра!» И Лена была горда, что «кобру» пока выполнять могут только наши. И эта «кобра» в воздухе была так хороша, что люди закричали, замахали самолету, а некоторые даже запрыгали на своих местах.
   И если бы Лена могла заглянуть за пределы их трибуны, она могла бы увидеть, как восхищенно горели глаза у летчика-француза, уже вернувшегося после полета вместе со своим «Миражом» на свою стоянку. И американские парни высыпали, как один, на площадку к своему дальнему бомбардировщику и сосредоточенно наблюдали за полетом. И смуглые итальянцы смотрели с одобрением на наш самолет и громко аплодировали пилоту. И Лене в этот миг показались смешными и глупыми все ее подспудные мысли о том, что это она, а не Валерий совершает этот полет, и на нее вдруг свалилось такое огромное чувство ответственности за этого человека, что ей стало страшно. А у Мари, с таким же восхищением, как и все, наблюдавшей за полетом, вдруг защемило в груди, и вновь появилась мысль, ранее усердно отгоняемая: зачем все-таки Валерий пригласил ее на это шоу.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 [9] 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация