А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "На скамейке возле Нотр-Дам" (страница 24)

   Часть предпоследняя
   В Москве

   Правильно говорят, что не надо думать о людях плохо, особенно если не знаешь хорошо всех обстоятельств. Как потом узнала Лена, Валерий не встретил ее в то утро не потому что не хотел, а потому что не мог. Ему по возвращении из командировки в Париж командир устроил такой нагоняй, выволочку, головомойку, втык, не знаю, как лучше это определить, что дело запахло прямым увольнением в запас. Наивные мы все-таки люди в своих скромных желаниях и даже в страстях. Мы думаем, что то, что с нами происходит, – и есть суть происходящего, из которого, собственно, мы и создаем нашу жизнь. Ан нет! Чаще всего главными оказываются те события, которые происходят за нашими спинами не замеченными и вовремя не оцененными нами. Валерий полагал, что он всегда и во всем действовал самостоятельно и если и блуждал в своих чувствах, то по крайней мере не зависел в них от посторонних людей. Однако это оказалось вовсе не так. Его сумбурные перемещения по Парижу не были сразу пресечены начальством, оказывается, только потому, что компетентные в таких вопросах люди, ознакомившись со всей подноготной Валериной биографии и понаблюдав за ним, подсказали его командиру, что лучше этого человека в Париже не беспокоить. Лучше дождаться, пока он со своим самолетом спокойно влетит в зону действия российских Вооруженных сил. «А то ведь бывали случаи, – с таинственным видом некий специалист намекнул командиру, – что некоторые мятущиеся души, несогласные чаще всего с каким-нибудь пустяком, улетали не на Родину, а куда-нибудь в третьи страны…» – и командир еле удержался, чтобы не поднять руку и не осенить себя крестным знаменем. Мол, Боже упаси, чтобы такое случилось с кем-нибудь из вверенной ему части!
   – Придется поднимать в воздух перехватчики, вы же понимаете, не мне вам объяснять, – кривенько усмехался этот специалист, – шум, скандал на весь мир, зачем нам это сейчас, не брежневские же времена, все-таки у нас демократия! – специалист голос повышал редко. – Летчик, конечно, много секретов все равно не знает, но ведь самолет-то жалко! – аккуратно он взял командира под локоток и предложил дорогую сигарету. – Да и у вас могут быть неприятности!
   Зато уж после перелета домой и возвращения в родную часть сдерживать гнев командиру не было никакой причины. Он даже топал ногами, чего ранее, к чести его должно отметить, прежде с ним никогда не случалось.
   – Что ты стал себе позволять!.. – гремел он не только на весь свой кабинет, но и на все здание. – Думаешь, если ты в летном деле ас, так все тебе можно?
   Естественно, вместо многоточия в речи его употреблялись совершенно непечатные выражения.
   – Эти непонятные отлучки, это трам-пам-пам… моральная неустойчивость, трам-пам-пам! Нарушение режима и порядка, трам-пам-пам! Ты что, не понимаешь, что мы приехали туда с высокой миссией показать нашу боеспособность, а не раскатывать по бабам с офицерами вражеской армии!
   – Но ведь этот офицер сам был у вас в гостях в вашей же квартире! И кроме того, с ним я по бабам и не раскатывал.
   – Шуточки все шутишь, так тебя растак! Видно, расслабился после поездок по гостям! Решил поиграть в мир во всем мире? А ты знаешь, кто такая эта Мари?
   – Родная тетка моей невесты. Невесту вы видели.
   – Я ее видел. Но тетку твою органы не проверяли.
   Валерий замолчал. Замолчал и командир, о чем-то размышляя.
   – И лучше тебе никому не говорить, что этот француз, как его… – командир смешно подвигал толстыми пальцами, – …ну, как его?.. Трам-пам-пам!
   – Серж Валли.
   – Что этот вот Валли был у меня в гостях. Ты понял? Я его знать не знаю.
   – Понял.
   Командир не торопился его отпускать. Он был не злой, в принципе, человек, много полетавший на своем веку и достаточно повидавший. И старше Валерия он был не более, чем на десять лет. Через год он собирался в срок оставить службу, получить, как это полагается, пенсию и заняться в жизни каким-нибудь другим делом. Хлопот предстояло много. И всякие взыскания от еще более высокого начальства, досрочное увольнение и вообще дополнительные дурацкие хлопоты были сейчас командиру совершенно не нужны.
   «Распустились все к чертовой матери! – думал он, шагая от окна к двери своего небольшого кабинета. – Острить уже начали, скоро на службу ходить перестанут!»
   И в то же время он прекрасно знал, что любовь к полетам и к самолетам у этих людей была так сильна, что они не перестали бы являться на службу даже в том случае, если бы их вовсе лишили денежного содержания. И времена такие на его веку уже были, и сам он был раньше такой. Однако меры предпринять все-таки следовало.
   – Ну, вот что, – сказал командир после некоторого размышления. Валерий понял, что одним разговором дело не ограничится.
   «Если вломит взыскание, то с какой же формулировкой? – подумал он. – Неужели отстранят от полетов?»
   Командир остановился прямо перед ним и пожевал губами.
   – От полетов пока тебя отстраняю, и на квартиру в ближайший год можешь не рассчитывать.
   И Валерий – сильный человек, летчик, который делал в воздухе «мертвые петли», «бочки» и даже «кобру» – вдруг побледнел. И то и другое для него было катастрофой. Он хотел что-то сказать, но командир опередил:
   – Ты с невестой своей сначала разберись, а то неженатым мы даем только общежитие. Свободен! – Начальник отвернулся. Валерий, который, согласно уставу, должен был ответить командиру «Есть!», ничего не сказал, лишь четко повернулся и, преувеличенно чеканя шаг, вышел из кабинета. Дверь после него осталась незакрытой.
   Чтобы был на глазах, его тут же загрузили мелкой, неинтересной работой. Отпрашиваться у командира для того, чтобы в служебное время поехать в аэроперт встречать Лену, Валерий не стал. Позвонил ее маме и предупредил, что зайдет к ним вечером.
   В Москве уже началась настоящая слякотная осень – с надоедливой моросью, с редким солнцем, с короткими днями и скучными вечерами.
   Матери Лена все-таки все рассказала без утайки. И о том, что, сама не зная как, влюбилась во французского летчика, и о его жене, и о русской жене ее отца, и о полной невозможности рассчитывать на счастье с любимым, и о том, что Валерию, кажется, очень понравилась Маша. Мама с задумчивым видом выслушала этот рассказ.
   – Париж далеко остался, а Валерий здесь, рядом. Надо выждать немного. Я думаю, никуда твой Валерий не денется, а французы – люди ненадежные. Утрясется.
   И мама оказалась права.
   Во-первых, Валерий действительно явился к ним в тот же вечер и потом продолжал являться с настойчивой регулярностью. Лена в его присутствии больше молчала, так что Валерий разговаривал с ее мамой. Во-вторых, на удивление, он стал с Леной гораздо нежнее, чем до поездки, и особенно чем в Париже – то брал ее за руку, то вдруг тянулся поцеловать. Но все его знаки внимания, которые раньше, без сомнения, радовали бы Лену, теперь ее странно пугали и были не то чтобы неприятны, просто она могла свободно обойтись и без них. Иногда они по-прежнему уезжали в его съемную квартиру. Когда он торопливо обнимал ее, Лена вспоминала Сержа Валли. Тут же примешивалась мысль о том, что Валли в это самое время вполне может обнимать Катрин, поэтому Лена Валерия не останавливала. Она перестала его стесняться, и от прежней скованности в отношении него тоже ничего не осталось. Свадьбу они пока решили перенести на лето.
   Валерий сначала боялся ей рассказать, что его вытеснили из очереди на квартиру на неопределенное время. Но Лена как-то сама его об этом спросила, и он признался. Она восприняла это известие спокойно, только спросила, за что с ним так поступили. Валерий ответил что-то невнятное о дефиците жилья в Вооруженных силах.
   Втайне Лена решила, что отсрочка свадьбы позволит ей лучше разобраться в себе. В Париже она была настроена решительно. Нет, и все! Дома же, особенно после разговора с матерью, решительность ее поубавилась. Она не знала, как ей поступить. Так или иначе, но она уже свыклась с мыслью, что у нее есть жених. Если бы Серж оказался рядом, она порвала бы с Валерием без всякой проволочки. Но Сержа не было. Опять остаться одной? Она не боялась этого, но и решиться на разрыв оказалось труднее, чем она думала.
   – Что ты об этом думаешь? – спросил Валерий Лену, когда они говорили о квартире. Она удивилась – он никогда не спрашивал раньше, что она думает. Она только пожала плечами. Валерий решил, что ее, наверное, беспокоит вопрос неопределенности ее положения.
   – Мы все-таки можем пожениться сейчас и пожить какое-то время в офицерском общежитии, – предложил он, полагая, что для каждой девушки вопрос замужества является первостепенным. – Или будем пока продолжать снимать квартиру.
   Он и не предполагал, что современные девушки вовсе не так торопятся замуж, как их сверстницы в те времена, когда он сам оканчивал военное училище.
   – Лучше подождать, – сказала Лена.
   Она чувствовала себя какой-то замороженной. Как лягушка, которая не успела спрятаться в норку и теперь просвечивала у берега водоема сквозь прозрачную корку льда. Правда, если бы комнату в общежитии предложил разделить с ней Серж Валли, Лена прямо в этот же вечер приехала бы туда с одной сумкой с самыми необходимыми вещами, но Серж Валли был так далеко, что само его существование уже казалось Лене нереальным.
   – В общежитии тебе будет по крайней мере не скучно! – сказал, заметив ее настроение, Валерий.
   – Да мне и так не скучно. – Ее даже тронуло, что Валерий стал все-таки кое-что замечать. – У меня работа. Маме помогаю. Куда нам торопиться?
   Но все-таки в этот вечер, когда он провожал ее до дома, она в первый раз за все время с тех пор, как вернулась из Парижа, сама поцеловала его на прощание.
* * *
   И потекла, побежала, полетела наша с ней почти прежняя московская жизнь. Впрочем, прежней ее, по крайней мере для меня, назвать было никак нельзя. Дни в самом деле быстро проходили за днями, но если раньше в течение, по крайней мере, последних нескольких лет все они были похожи один на другой, то теперь они оказались наполненными другими делами и новым смыслом.
   Во-первых, я все-таки сходила в женскую консультацию, чтобы уже расставить все точки над «i» и убедиться в наличии или отсутствии у меня беременности. Энергичная, сухонькая, седая докторша приблизительно семидесяти лет, с мужской стрижкой ежиком, не оставила мне ни малейших сомнений.
   – Деточка, ты беременна, – сказала она мне, тридцати с хвостиком-летней тетке. – Давать тебе направление на аборт?
   Я за ширмой молча натягивала колготки. Доктор еще подписала что-то в моей амбулаторной карте и оглянулась:
   – Что молчишь-то? Рожать, что ли, будешь?
   Я вышла из-за ширмы. Обе женщины – доктор и сидевшая с ней на приеме медсестра – такая же энергичная и старая, только толстая и с крашеными волосами, обе смотрели на меня. Я пожала плечами. Та уверенность, которая пришла ко мне в туалете аэропорта Шарля де Голля, куда-то улетучилась. «Рожать…» Легко сказать! Я представила свою тесную комнатушку, лица родителей, причитания мамы о ее несбывшихся надеждах, хмурое молчание отца… С работы уволят, мужа нет…
   Я сказала:
   – Можно еще подумать?
   Медсестра проворчала:
   – Раньше надо было думать.
   Докторша отвернулась и снова стала что-то записывать в карту.
   – Думай, но недолго! – сказала она, больше на меня уже не глядя. – Месяц тебе остался – потом соображать будет уже поздно!
   – Я скоро решу, – сказала я, взяла свою сумку и пошла к выходу из кабинета.
   – Возьми ее на контроль, – я услышала, как сказала докторша про меня медсестре. – А то сначала они думают, а потом младенцев по помойкам разбрасывают! – Что ответила ей медсестра, мне было уже неслышно. Я торопилась на работу.
   Во-вторых, к моему удивлению, мои весьма скучные производственные обязанности теперь стали казаться мне более интересными. Знакомясь с новой продукцией нашей фирмы, распаковывая новые коробки с различными мазями, кремами, лосьонами для лица, я стала представлять себе людей, которые их упаковывали. Мне было бы интересно увидеть их, узнать, кто они такие, давно ли живут в тех местах, откуда приходила продукция (а она не всегда приходила из самой Франции), европейцы они или африканцы, арабы или выходцы из Чехии, Словакии, а может даже, и из наших мест? Я переводила содержание этикеток и представляла себе женщин, которые будут покупать эту продукцию. Для чего она им? Чтобы лучше выглядеть? Скрыть некоторые недостатки, чтобы кому-то понравиться или просто чувствовать себя более уверенно? Мне почему-то даже захотелось, чтобы эта, пока еще мало известная французская фирма вдруг стала у нас популярной, приносила пользу. И теперь я уже не просто принимала и отпускала какой-то безличный товар – я получала удовольствие от того, что мне удавалось убедить какую-нибудь женщину им воспользоваться. И что удивительно, наши девчонки, те, которые раньше относились ко мне ничуть не лучше, чем к обыкновенному предмету офисной мебели, теперь стали разговаривать со мной и иногда даже не только по работе. А еще более удивительным стало то, что это меня нисколько не раздражало, а, наоборот, радовало.
   С Ленкой у меня установились прочные, хорошие производственные отношения. Настоящими подругами по возращении из Парижа мы с ней не стали, в гости друг к другу не ходили, подарки не дарили, но иногда вдруг ни с того ни с сего на своих рабочих местах перемигивались и старались друг дружке помогать. Но о своих отношениях с Валерием Ленка мне больше не рассказывала, а я не делилась с ней своими проблемами.
   Так прокатился месяц, потом другой. Первый триместр моей беременности подходил к концу. Чувствовала я себя, в общем, неплохо – даже немного поправилась, и это мне шло. Некий азербайжанец в овощной палатке, ранее никогда не обращавший на меня никакого внимания, теперь вдруг стал выбирать мне яблоки покрасивее и, объявляя их стоимость, заглядывал мне в глаза и делал скидку. Эти мелкие эпизоды меня не волновали, однако я до сих пор не знала, что мне делать с главным – с тем существом, что зрело внутри меня.
   За эти три месяца я уже практически не вспоминала своего прежнего друга. Не вспоминала я и Михаэля – случайного отца того существа, судьбу которого я должна была решать. Самое главное, что было неясно, кто в случае рождения ребенка будет меня содержать. С работы уйти было смерти подобно. Родителей я по-прежнему своим существованием старалась не обременять, здрасьте, до свидания, и запиралась в своей комнате. Их вопросы в случае открытия моей беременности были бы для меня невыносимы. Но и убить маленькое существо, которое нуждалось во мне, я не могла. И я не знала, на что мне решиться.
   Решение пришло без меня, в лице той самой крашеной медсестры, которая обходила патронажем грудных младенцев нашего участка. Разбирая амбулаторные карты по ячейкам ящика – кого на учет, кого в регистратуру, она натолкнулась на мои заведенные при единственном посещении два листка.
   – Кто такая? – спросила про меня докторша, когда сестра показала ей мою карточку с вопросом, куда эти два листка положить. Медсестра меня вспомнила.
   – То ли на аборт, то ли на сохранение.
   – Да она небось уже давно сходила в частную клинику и сделала там все, что надо! – предположила врач. Но медсестра, еще тридцать лет назад привыкшая честно исполнять свои обязанности и до сих пор никак не расставшаяся с этой привычкой, пробегая мимо нашего дома, сунула в почтовый ящик записку: «Срочно зайдите в женскую консультацию!» Записку нашла моя мать.
   – Танечка, зачем тебя туда вызывают? – Мать испуганно смотрела на меня. – С тобой что-нибудь случилось? Ты заболела?
   Я молчала.
   Мать решительно поджала губы и сказала:
   – Таня, я ведь схожу туда и все узнаю. Но ты ведь не ребенок, чтобы скрывать от матери такие дела.
   Я подумала: «Ну, вот она и настала, эта минута. Сейчас начнутся вопли, причитания, стоны, увещевания, укоры…»
   Я села в коридоре на скамейку, сняла сапоги и погладила еще в Париже натертую пятку. Она теперь почему-то постоянно чесалась, хотя никаких следов прежней мозоли не было и в помине.
   – Доченька! – Мать стояла в дверях, загораживая проход. Я поняла, что она от меня не отстанет. Внезапно я вспомнила свое видение у собора Нотр-Дам: площадь старого морга для бедноты, себя, лежащую у стены в мокром платье, и мать, рыдающую надо мной. У нее тогда было лицо точь-в-точь как сейчас. Мне стало ее жалко.
   – Ничего страшного! – я постаралась как можно спокойнее улыбнуться. – У нас на участке работает хороший гинеколог. Она вызывает меня на профилактический осмотр.
   – Ой! Ну, ведь выросла ты уже, а все равно мне врешь! – Материно лицо драматически сморщилось, и я вдруг заметила, что за те последние годы, когда я, поглощенная своей жизнью и измученная ее постоянным недовольством, не обращала на мать практически никакого внимания, она очень сильно переменилась. И изменилась не к лучшему: постарела. В фигуре, в руках и в посадке головы появилось что-то хронически печальное, как будто она пережила большое горе. Я почувствовала жалость и раздражение. Неужели так уж надо убиваться из-за несбывшихся надежд? Из-за того, что твой ребенок не сумел воплотить в жизнь твои, а не его собственные замыслы?
   – Не те у нас сейчас времена, чтобы кого-то вызывать на профилактические осмотры! – грустно сказала мать.
   – Это они внедряют новую программу нашего министра соцразвития. – Я собралась отправиться в туалет.
   – Таня, не уходи! – вдруг сказала мать таким голосом, будто я шла не в ванную, а улетала на другую планету.
   – Я только руки вымою! – Я открыла воду и нарочно долго намыливала ладони, потом бесконечно их ополаскивала и вытирала полотенцем. Когда я наконец повернулась к выходу, мать стояла на коленях в дверном проеме на неудобном узком пороге.
   Я испугалась:
   – Мам, ты чего?
   Она подняла ко мне голову, по ее щекам текли слезы:
   – Я тебя очень прошу! – сказала она. – Роди этого ребенка! Не делай аборт!
   Я как стояла, так и присела на край ванны.
   – Кто тебе рассказал?! Кроме врачихи, никто этого не знает. Они никакого права не имели так делать! Это сугубо мое личное дело – рожать или не рожать!
   Мать переползла с порога на кафель, поближе к моим ногам и замахала руками:
   – Никто мне не рассказал, доченька! Ни одна душа! Да ведь и я сама не слепая.
   Я машинально положила руки на свой живот. У меня еще ничего не заметно!
   – Глупая ты моя! – Мать погладила меня по ногам, прижалась к коленям. – Разве беременность, да еще желанная, определяется по животу?
   Я подавленно молчала.
   – Солнышко мое! Все по глазам твоим видно. По походке, по манерам, по коже, по лицу! Уж кого-кого, а мать не обманешь…
   – Мама, вставай. – Я стала поднимать ее с пола. Она оказалась совсем не тяжелой, моя теперь старенькая мама.
   – Так ты что, давно догадалась?
   – Как ты приехала.
   – А зачем же сейчас стала спрашивать, с какой целью меня вызывают в консультацию?
   – Подумала, все ли в порядке? Когда кого-то любишь, всегда на первый план вылезают плохие мысли…
   Я помолчала.
   – И… что? Что ты скажешь на это? – Мне пришло в голову, что первый раз в жизни мне нужно было узнать ее мнение.
   Теперь мы обе сидели на краю ванны.
   – Ясно, что я скажу, – теперь лицо ее уже не было ни умоляющим, ни просящим. Оно было спокойным. Она повторила: – Естественно, тебе обязательно нужно родить!
   Не знаю, почему, но мне приятно было это услышать. Я только спросила:
   – А папа знает?
   – Когда узнает, то очень обрадуется.
   И я не выдержала:
   – Чему? Чему он обрадуется? Тому, что у меня появится неизвестно кто, неизвестно от кого и неизвестно как я буду этого «кого» кормить?!
   Мать обняла меня, и я тоже впервые за много лет обрадовалась этому объятию.
   – Мы с папой мечтали, чтобы у нас были еще и другие дети, кроме тебя. Много детей! Но не получилось. Так неужели сейчас мы не выкормим твоего ребенка? Папа все-таки еще работает, ты тоже будешь работать…
   Я не сдержалась:
   – А ребенок? Ты хочешь сказать, что ребенок будет с тобой?
   И мать поняла скрытый смысл моего вопроса.
   – А ты хочешь сказать, – она печально улыбнулась, – что я и его сделаю несчастным.
   И у меня чуть не вырвалось: «Да! Да! Да!»
   Но вдруг в моей памяти всплыла эта моя французская школа, и частный преподаватель, и бассейн, один из лучших в Москве, и мои огромные пышные банты, и концерты, и детские спектакли, и веселый пионерский лагерь от папиного завода, и поездки к морю вместо маминого нового пальто… И мне стало стыдно. Я будто прозрела. Я увидела себя: девчонку с огромными бантами, в летнем платье с голубой оборкой, я вспомнила мамины пирожки, которыми в лагере угощался целый отряд, и блюдечко ранней клубники, которое мама мне ставила на стол во время экзаменов в институте. Я вспомнила это все и вспомнила, из-за кого я стала это все ненавидеть.
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 [24] 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация