А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
0-9 A B C D I F G H IJ K L M N O P Q R S TU V WX Y Z #


Чтение книги "На скамейке возле Нотр-Дам" (страница 19)

   Часть третья
   Победитель и проигравший

   Что означает слово «экспланада», я уже потом посмотрела в словаре. «Ясный, чистый, прозрачный, целостный и даже свободный» – все эти определения имели отношение к слову «экспланада». И, безусловно, все эти эпитеты могли относиться к архитектуре знаменитого здания, которое французы называют просто: «Инвалиды – Invalides». Сама идея дома призрения для солдат-инвалидов меня впечатлила. Жаль только, что молва приписывает идею построить дом призрения для солдат-инвалидов Наполеону. О бывших солдатах озаботился вовсе не он, а так порицаемый в наших школьных учебниках «король-солнце». Что, кстати, подтверждается изображением горбоносого профиля на барельефе фасада. Но чтобы разглядеть барельеф, надо задирать голову, а увидеть то, что валяется под ногами – проще. А под ногами валяется простая мысль: «Если в соборе Инвалидов находится могила Наполеона, значит, он и причастен к делу заботы о своих ветеранах». Оказывается, ничуть. Это, наоборот, солдаты, оставшиеся в живых, провожали в последний путь своего императора. Отдавали ему почести спустя почти двадцать лет после его смерти и тридцать – после его последнего поражения, не задумываясь о том, что к победам и к провалам этот честолюбивый человек шел по истерзанным телам солдат трех континентов. И вот тут, на этой элегантно-скромной и одновременно торжественной, как траурный марш, экспланаде Инвалидов я впервые задумалась о том, что любовь есть не просто случайное зло. Она несправедлива и аморальна по самой своей сути, ибо любимых не выбирают. Их просто любят, а уж за недостатки или за достоинства – это кому как повезет. А если любят, то, значит, за все прощают. За все, за все!
   Не знаю, о чем думала Маша, когда мы с ней медленно шагали, хромая каждая на свою ногу, по куску земли, называется этим красивым словом «экспланада», а по сути являющейся огромным газоном, усаженным одинаково подстриженными деревьями. Однако для меня до сих пор этот вид от оружейной площадки и золоченого купола Инвалидов и до другого берега Сены, через ее самый большой мост до угадывающихся за ним деревьев Елисейских Полей является самым любимым. Да, скажу честно, экспланада Инвалидов произвела на меня впечатление большее, чем поиски забытой англиканской церкви или вид Эйфелевой башни. Я поразилась. Неужели я вдруг стала существовать автономно от НЕГО? У Инвалидов мы с ним никогда не были.
   Маша молчала. Мы дошли почти до самого моста, чьи золоченые опоры фонарей свидетельствовали о победе русского оружия, и повернули обратно. Прогулка была не короткой. Я заметила, что Маша стала хромать сильнее. Я же, что называется, «разошлась».
   – Если нога болит, ну его, этого Наполеона, – предложила я. После экспланады мне не хотелось смотреть какую-то могилу.
   – Нет уж, поспорили – пошли!
   Мы обошли собор кругом и вошли в музейный комплекс снова с улицы Бурдонне.
   – Сначала зайдем в солдатскую церковь, – сказала мне Маша. Смешно подумать, но виды поверженных знамен, среди которых я увидела и русские, не тронули меня.
   Мы пошли дальше. Неравенство, к несчастью, присутствовало и здесь. Королевская церковь была, конечно, роскошнее, чем солдатская (хотя солдатская мне показалась трогательнее). При всех своих благих помыслах, король молиться хотел отдельно от своих ветеранов. И может быть, поэтому внутри этой королевской церкви главным оказался все-таки не он, а тот, кто при всех своих недостатках был этими ветеранами любим гораздо больше.
   Я ожидала всего, но все-таки не того, что увидела. Золотой алтарь этой церкви существовал как бы сам по себе, в отдалении, и казался не главным. Внимание всех приковывала круглая зала, будто выдолбленная в центре пола, как фантастическая прекрасная пещера. В эту пещеру, вниз, вели две одинаковых мраморных лестницы. Языческие светильники по сторонам давали красноватый, таинственный свет, будто от пещерного огня. Я перегнулась через перила, ограничивающие яму, чтобы лучше видеть. Двенадцать белых массивных колонн, выстроенных по кругу, сторожили вечный сон императора. Как часовые, готовые в любой момент отдать долг почести и с равным успехом растерзать врагов, на постаментах колонн скорбно склонили головы крылатые богини победы. Для пущей убедительности названия главных побед императора были золотыми буквами выбиты в круге золоченого лаврового венка на полу перед темным каменным постаментом. «Москва» и «Аустерлиц» были мной прочитаны среди других. Сам гроб из коричнево-красного мрамора был отполированный и блестящий. Он вовсе не походил на гроб. Архитектор вырезал его в виде верхушки греческой колонны – края его возвышались двумя плавными завитками, и было в этой форме нечто превозносящее императора, делающее его вечным победителем, а не побежденным.
   – Вот ты и поклонилась ему! – услышала я над собой голос Мари.
   – Как?!
   – Смотри!
   Я выпрямилась и оглянулась: все, кто так же, как и я, разглядывали пещеру сверху, невольно отдавали императору последний поклон – крипта была сконструирована так, что увидеть саму гробницу можно было, только как следует перегнувшись через перила. Я покачала головой:
   – Ладно, я проиграла. Но вообще-то, – я прищурилась на Машу, – это прямое жульничество!
   – Мне просто захотелось поехать в Москву, – сказала она. – Если хочешь, считай, что выиграла ты.
   Не зная, что на это ответить, я опять посмотрела по сторонам. И тут я поняла: а ведь правда! Все, кто хотели увидеть могилу Наполеона, пусть вынужденно, но отдавали ему глубокий поклон. Люди разных стран, а их было немало, разных цветов кожи, разных темпераментов, всех государственных строев – все стояли склоненные перед могилой поверженного императора. Даже американец (может быть, он тоже был прихожанином англиканской церкви?) был вынужден снять перед ним свою ковбойскую шляпу – иначе она свалилась бы вниз. Я не выдержала и расхохоталась: вот сила искусства! Сооруди архитектор могилу на возвышении, люди стояли бы перед Наполеоном, гордо задрав головы.
   – Браво, архитектор! Не знаю, как фамилия, – сказала я.
   – А мне это подземное сооружение напоминает детскую игру в секретики, – вдруг сказала Мари. – Ты в детстве играла?
   – Фантики зарывали в песок? – вспомнила я.
   – Ну! Фантики – это примитив! – сказала офранцузившаяся русская эмигрантка. – Мы однажды в углу двора закопали мертвого воробья. Могилку ему выстлали фольгой из-под шоколадок, а внутрь положили траву и разные бусинки. Сверху накрыли стеклом и присыпали землей.
   – Фу! – я сморщилась. – Неужели потом разрывали и смотрели?
   – Я – нет. Но мальчишки смотрели, пока какая-то собака все это не нашла.
   – Какая гадость!
   Маша пожала плечами.
   – Ну, гадость, конечно. Особенная гадость еще и в том, что воробья этого мальчишки сами из рогатки и подстрелили, чтобы закопать.
   – Это как раз в русских традициях, – заметила я. – Сначала кого-нибудь подстрелить, а потом устроить пышные похороны и еще канонизировать.
   Но Маша не стала продолжать этот разговор.
   – Куда теперь?
   Я пожала плечами.
   – А куда можно?
   Мари неуверенно сказала, заглянув в сумку, в которой, свернувшись клубочком, заснула Лулу.
   – Здесь же, в соседнем здании, находится Музей Армии. Но, наверное, это тебе не интересно?
   Я почесала в затылке.
   – Раз уж мы здесь…
   – Если ты не устала, пошли! Там очень красивый внутренний двор, – она говорила, будто оправдываясь. – Галерея с колоннами, а между колонн – пушки, пушки… Самых разных калибров, веков и размеров. Мой дедушка был артиллеристом в войну. – Маша помолчала и добавила неизвестно зачем: – Я видела, на стволы этих пушек очень любят забираться мальчики.
   При чем тут были мальчики? Я сказала:
   – У меня нет детей.
   Она посмотрела куда-то поверх моей головы и тихо добавила, как о чем-то своем:
   – Да, точно. Маленькие мальчики… Лет семи. Которым только идти в школу.
   Я возразила:
   – Ну! Семь лет – это уже не очень маленькие!
   Она будто вернулась ко мне:
   – А ты откуда знаешь? У тебя же нет детей?
   И я ответила, небрежно улыбнувшись:
   – Мне и без детей хватало возни с одним человеком. – Удивительно, что я ничего не почувствовала при этих словах. Просто сказала, как что-то самое обыденное.
   Маша посмотрела на меня:
   – Ты – молодая. У тебя еще все впереди!
   Я сказала:
   – У меня уже все позади. Больше не надо такого счастья.
   Она пожала плечами и прижала сумку с Лулу покрепче к груди.
   По тем же билетам, по которым туристов пускали к могиле Наполеона, можно было пройти и в Музей Армии. Мы с Мари захромали во внутренний двор. Казалось бы, ну зачем вам идти, с больными ногами? Нет, мы тащились, как две идиотки, по неровной давным-давно положенной брусчатке, по которой и здоровыми-то ногами было неудобно идти.
   Пушки стояли по всему внутреннему периметру внутреннего двора. Они сейчас казались не страшными, хотя их начищенные стволы в косых уже лучах солнца воинственно отливали черным и золотым. Мне показалось неприятным, что все эти пушки – от небольшой гаубицы до самой здоровенной мортиры – может быть, воевали на моей земле. Теперь же они, вычищенные и нарядные, стояли, как игрушки на площадке перед огромным игрушечным магазином. На лафетах были прикручены таблички с годами их последних сражений – 1805, 1808, 1810, 1812.
   – Может, эта сражалась при Бородино?
   – Когда я училась в седьмом классе, нас водили смотреть Бородинскую панораму, – вдруг тихо сказала Мари.
   – А когда я училась в седьмом классе, – вспомнила я, – нас туда не водили, потому что панорама была закрыта.
   Я смотрела на эти орудия далекой войны и не могла понять, почему человек, ввергнувший не только свою страну, но и всю Европу в кровавую бойню, пользуется во всем мире таким интересом и уважением?
   Он был лейтенантом, но сумел подняться и правильно себя подать. Он стал императором, но проиграл. Но в его поражении все равно осталась его личная человеческая победа. И тут же мне в голову закралась еще одна мыслишка. А мой умерший возлюбленный – командовал мной одной, и я, как дура, за счастье почитала его командование! Каково же было его влияние на меня? Ведь он же меня элементарно подставлял. А я могла отдать за него жизнь, как солдат за Наполеона. И вдруг я решила: а не пойду больше на ЕГО могилу.
   – Тань, ты чего? – Голос Маши вернул меня к действительности. Я вышла из-за колонны на площадь. В каре стояли мои верные пушки, мои преданные солдаты. Теперь я была главнокомандующим своей судьбы.
   Лулу заскулила внутри своей сумки, и Мари осторожно достала ее и поставила сбоку возле колонны, где она была не видна посетителям. Вообще, в этот час перед закрытием двор уже был практически пуст.
   – Покарауль с другой стороны! – сказала мне Мари и погладила собачку.
   – Ну же, Лулу! Давай, пока никто не видит!
   Она достала из сумки бумажную салфетку, поплевала на нее и потерла у собачки внизу живота.
   – Давай, Лулу! Или пойдешь обратно в сумку!
   – Что это ты делаешь? – удивилась я.
   – Вызываю рефлекс. Мне этот секрет открыл один ветеринар. Матери специально вылизывают в этом месте щенков, чтобы они пописали. Я иногда так делаю, когда мне некогда с ней гулять.
   – Хорошо, хоть сама не вылизываешь.
   – Поживешь десять лет одна с собакой, начнешь и вылизывать, – заметила Мари.
   Но противная Лулу даже не подумала остаться в укрытии за колонной. Она будто нарочно выскочила на солнце и сделала свое коварное дело прямо под лафетом пушки с табличкой «1812».
   – Отомстила, – сказала я.
   – Бесстыдница! – констатировала Мари и набросала на место преступления несколько салфеток, потом все аккуратно убрала.
   – Само на солнце бы высохло, – скептически заметила я.
   – Могут оштрафовать! – Маша поспешно запихнула собаку в сумку. Лулу как ни в чем не бывало улеглась там снова и закрыла глаза.
   – Ловко устроилась, – сказала я про собачку. – Прямо позавидуешь!
   Маша ничего не ответила. Поспешно комкая мокрые салфетки, она искала взглядом урну. Но урны на площади музея не было, и она спрятала салфетки в сумку.
   – Пошли отсюда! Пройдемся быстро по этажам, да и домой.
   Вообще-то победы и поражения французского оружия не очень интересовали меня. Мы брели с Машей по залам, останавливаясь лишь кое-где, около совсем уж необычных экспонатов. Обе мы задержались возле висящего на проволоке маленького французского самолетика – одного из первых, начала 1900-х годов. Еще запомнилась фотография – корпус французской армии где-то в Африке во Вторую мировую войну сомкнулся с союзниками – англичанами. Я прочитала подпись на снимке: 1943 год. Я отошла на два шага подальше, посмотреть издалека, оценить всю картинку в целом. Молодые ребята – сытые, загорелые, в отглаженных рубашках, шортах со стрелочками, пилотками набекрень – сразу разобрать, где французы, где англичане, невозможно, – стояли перед камерой, широко улыбаясь. За ними сияли чистенькие грузовики, вокруг расстилалась пустыня. Я посмотрела и пошла дальше.
   – Взгляни вот сюда! – сказала мне Маша. – Тоже сорок третий год.
   На противоположной стене висели другие фотографии. «Союзные войска переправляют посылки русским партизанам». Не знаю, где конкретно был сделан этот снимок. Я посмотрела внимательно. И вдруг что-то больно резануло меня. Была сфотографирована самая обычная наша деревня – покосившиеся избы утопали в снегу. Изможденные люди, по виду старики, в подшитых валенках, в старых тулупах и заплатанных телогрейках, закутанные до бровей, с инеем вокруг рта скорбно смотрели на оператора. И было видно, что фотографирование не имеет никакого значения для их физиологической потребности выжить. Пережить эту страшную войну, не умереть от голода, не быть убитыми ни врагажескими пулями, ни своими. Я сказала, не оборачиваясь:
   – Пойдем! – И не услышала за собой ответа. Я обернулась.
   Маша стояла за мной с застывшим лицом. По ее щекам текли слезы и скатывались с подбородка на куртку. Она их не вытирала. Так и стояла навытяжку, с сумкой в одной руке, будто своей этой застывшей позой отдавала честь. Только когда она моргала, медленно закрывая веки, слезы начинали катиться быстрее, и тогда я видела, что по ее щекам струится целый поток.
   – Маш, ты чего?!
   В зал вошли запоздалые, как и мы, посетители, человек шесть. То ли немцы, то ли англичане… Они, негромко переговариваясь, двигались по направлению к нам, смотрели экспонаты. Маша, почувствовав их приближение, быстро смахнула свободной ладошкой слезы и осталась стоять, крепко сжав челюсти, чтобы не плакать. Она не хотела плакать при посторонних. Туристы, немолодые, но в ярких брючках, с фотоаппаратами, приблизились к нам, но, видя, что мы не двигаемся с места, мельком взглянули на фотографию и пошли дальше.
   – Маша, пошли! – позвала я, когда они уже отошли. Но она все стояла, а слезы все бежали из ее глаз, хотя теперь она их постоянно вытирала. Я попыталась взять ее за плечи – она не шелохнулась, мелко-мелко дрожа – снаружи и видно ничего не было.
   – Понимаешь, Танька, я – русская. Русская!
   Я тут же вспомнила старика возле Нотр-Дам. Ох, эта наша поездка в Париж!
   Прозвенел звонок, предупреждающий о закрытии.
   – Пойдем, – растерянно повторила я. Она послушалась и пошла за мной, уже не оглядываясь, но все еще вытирая слезы.
   – Тебе надо выпить воды, – сообразила я. – Пойдем, где-нибудь купим!
   Она остановилась, поставила между ног сумку с Лулу, достала пачку бумажных платков, тщательно вытерла лицо и руки.
   – Мне не воды надо, – криво сказала она, кидая свои смятые платки туда же, куда раньше отправились экземпляры, запачканные Лулу.
   – А что? – Я сделала бы для нее все на свете.
   – Водки.
   – Ну, так пойдем!
   – Я пошутила, не бери в голову.
   – Ничего себе пошутила! – У меня внутри тоже все расслабилось, когда я заметила, что ее отпустило. – Я уж думала, «Скорую» надо звать. Чего на тебя вдруг нашло?
   – «Скорую»? – она улыбнулась мне еще влажными глазами. – Вот мы и поквитались с тобой, Таня.
   Боже мой! Мой первый день в Париже. Мне показалось, что он был уже сто лет назад.
   – …А насчет того, что «нашло»… – она задумалась и сказала мне так, что я чуть не села прямо на булыжную мостовую. Она себя выдала этим ответом, наша новоиспеченная парижанка Мари. Ведь в ответе ее звучала не философия, не ирония, не остроумие парижанки, привыкшей всегда и во всем «держать форму», а генетически посеянный и вдруг внезапно вылезший на свет божий родовой инстинкт. Его можно было задавить воспитанием, образом жизни, переездом в чужую страну, но он все равно остается в глубине настоящей человеческой души и время от времени проявляется.
   – Умом-то я все понимаю, – сказала Мари. – Да только наших-то – жалко! – И заключалось в ее ударении на этом простом слове «наши» столько исконно бабьего, русского, непридуманного и жалостливого, что я даже не посмела ей возразить.
   Мы вышли на авеню де Турвилль. Вечерело. День для меня прошел незаметно. Даже нога не так уж болела. Мне захотелось есть. Я нащупала в кармане монетки.
   – Пойдем куда-нибудь! Угощу тебя сэндвичами! Я только их и ела сейчас в Париже. Часто попадались удивительно вкусные – с копченым лососем и консервированным тунцом, с ветчиной, салатом и сыром. Они продавались здесь в каждой закусочной и очень экономили мне бюджет. В тот мой приезд с моим другом мы тоже обожали разгуливать с ним по городу с этими огромными сэндвичами в руках и с поллитровыми бутылками вина. И при этом воспоминании у меня потекли не слезы, а слюнки. Я улыбнулась – главным в моем воспоминании была еда, а уж мой друг пришелся к ней как бы в придачу.
   – Ну, вот еще – сэндвичи! – сказала Мари. – Мои сегодняшние слезы требуют другого… – Она слегка задумалась, а потом воскликнула: – Точно! Я уже давно думала, чего же мне хочется из еды? А я сто лет не ела настоящих пельменей. Все какие-то равиоли, паста, бог знает что… Все – не то! – Она опять посмотрела на меня: – Ой, девки, зачем приехали? Растравили, девки, вы мою душу.
   И это говорил человек, живущий в городе со знаменитыми кулинарными традициями.
   – Ну, ладно, это я так. Не тратить же тебе на пельмени последние денечки. – Она переложила сумку с собакой в другую руку и собралась уходить. Я подумала, что она, должно быть, очень устала таскать свою собаку целый день. По моим прикидкам, Лулу весила не менее шести килограммов. С моей стороны просто свинство было бы бросить Мари.
   – А разве здесь можно купить хорошее мясо?
   Мари вскинула на меня повеселевшие глаза.
   – В супермаркетах все действительно перемороженное, – сказала она. – Но одно место я знаю.
   – Тогда будем сегодня есть пельмени! – сказала я, сделав ударение на слово «будем».
   Через три часа объевшаяся мясного фарша Лулу, выкатив круглое мягкое пузо и раскинув в стороны лапы, сонно валялась на диване (сколько же эта собака могла спать?). Я закидывала в булькающую кастрюльку последнюю порцию сделанных собственноручно пельменей. Мари разливала в коньячные бокалы (водочных рюмок у нее никогда не было) купленную в ближайшем к ее дому магазине водку «Смирнофф».
   – Нам осталось для полноты счастья только спеть «Подмосковные вечера», – заметила я, следя, когда пельмени всплывут.
   – А что, и споем! Выпьем и споем.
   – В полицию не заберут?
   Мари задумалась:
   – Могут. Один мерзавец уже на меня насвистел.
   – Ты продавала наркотики? – Я была озабочена тем, достаточно ли соли.
   – Хуже, – сказала Мари. – Его жене не понравилось, как воет Лулу.
   – Если хочешь, я сама могу пойти немного повыть у нее под дверью, – предложила я. – Мне все равно послезавтра уезжать! Не думаю, что меня оставят здесь в тюрьме вместо того, чтобы вышвырнуть на родину.
   – Тебя не оставят, а меня могут четвертовать. И заодно заставят уплатить за тебя большой штраф.
   – Тогда не будем, – согласилась я и стала ложкой выуживать пельмени. Шумовку Мари за все годы так и не удосужилась купить. У меня на душе было хорошо и легко, как не было уже много лет. – К тому же я не могу выть и есть одновременно, – сказала я, пробуя пельмень из последней порции. – Очень вкусно!
   И когда примерно еще через час, то есть уже ночью, шум под окнами стал стихать, а Башня еще продолжала светиться, и мы с Машей за чашками чая исступленно плакались друг другу на тяжелую жизнь, в домофонном устройстве раздался осторожный звонок.
   – Не открывай! – сказала мне Маша. – Это полиция!
   Я обвела взглядом гору грязной посуды, пустые бокалы на столе, ополовиненную былку «Смирноффской».
Чтение онлайн



1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 [19] 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Навигация по сайту
Реклама


Читательские рекомендации

Информация